Неточные совпадения
Случилось так, что я видел
его тогда два раза и…
в том
числе в опере!
Он играл труса и хвастуна Фрелафа
в «Аскольдовой могиле». А
в «Горе от ума» — Репетилова.
Эти театральные клички могли служить и оценкой того, что каждый из лагерей представлял собою и
в аудиториях,
в университетской жизни. Поклонники первой драматической актрисы Стрелковой набирались из более развитых студентов, принадлежали к демократам. Много было
в них и казенных. А „прокофьистами“ считались франтики, которые и тогда водились, но
в ограниченном
числе. То же и
в обществе,
в зрителях партера и лож.
Когда
они сделались"vogelfrei"(т. е. лишенными покровительства корпорационных законов), были посажены немцами на"Verruf" — те же самые бурши, к которым присоединились несколько"диких"(Wilde),
в том
числе и я, зажили гораздо осмысленнее, и
в их же среде я мог найти весьма сочувственный отклик на мои опыты писательства.
"Диких"оказалось несколько человек (
в том
числе и я), и
они внесли с собою другой дух, другие повадки.
Я еще не встречал тогда такого оригинального чудака на подкладке большого ученого. Видом
он напоминал скорее отставного военного, чем академика, коренастый, уже очень пожилой, дома
в архалуке, с сильным голосом и особенной речистостью.
Он охотно"разносил",
в том
числе и своего первоначального учителя Либиха. Все
его симпатии были за основателей новейшей органической химии — француза Жерара и
его учителя Лорана, которого
он также зазнал
в Париже.
Я явился к
нему, предупрежденный, как сейчас сказал, о
его желании иметь меня
в числе своих сотрудников. Жил
он и принимал как редактор
в одном из переулков Стремянной, чуть ли не
в том же доме, где и Дружинин, к которому я являлся еще студентом. Помню, что квартира П. И. была
в верхнем этаже.
Он раньше,
в Петербурге же, играл Хлестакова
в том знаменитом спектакле, когда был поставлен"Ревизор"
в пользу"Фонда"и где Писемский (также хороший актер) исполнял городничего, а все литературные"имена"выступали
в немых лицах купцов,
в том
числе и Тургенев.
Сам П.И. как-то
в"Союзе писателей", уже
в начале XX века, счел нелишним сделать — хоть и задним
числом — сообщение
в свою защиту, где
он старался показать, до какой степени была преувеличена
его вина перед тогдашним освободительным настроением литературных сфер. Некоторые из наших общих приятелей находили, что П.И. напрасно потревожил эту старину. Не следовало — на
их оценку — оправдываться.
И Тургенев до старости не прочь был рассказать скабрезную историю, и я прекрасно помню, как уже
в 1878 году во время Международного конгресса литераторов
в Париже
он нас, более молодых русских (
в том
числе и М.М.Ковалевского, бывшего тут), удивил за завтраком
в ресторане и по этой части.
Как уроженец Нижнего я с детства наслушался тамошнего народного говора на"
он"и
в городе, от дворовых, мещан, купцов, и
в деревне от мужиков. Но нижегородский говор отличается от костромского. Когда к нам
в дом летом приходили работники костромские (плотники из Галичского уезда, почему народ,
в том
числе и наши дворовые, всегда звали
их"галки"), я прислушивался к
их говору и любил болтать с
ними.
Цензор Нордштрем принимал
в своем кабинете, узкой комнатке рядом с
его канцелярией, где
в числе служащих оказался и один из сыновей Фаддея Булгарина, тогда уже покойного.
Так я и не видал тогда ни
в ту зиму, ни впоследствии — "Ребенка"на Малом театре. О триумфе дебютантки мне писали приятели после бенефиса Самарина, как о чем-то совершенно небывалом. Ее вызывали без
числа. И автора горячо вызывали, так что и на
его долю выпала бы крупная доля таких восторженных приемов.
Я ходил аккуратно на несколько курсов,
в том
числе и к Костомарову. И мне привелось как раз присутствовать при
его столкновении со студенчеством.
"Академия"царила еще
в половине 50-х годов. Приезд Ал. Иванова с
его картиной"Явление Христа народу"вызвал, быть может впервые, горячий спор двух поколений. Молодежь стояла за картину, особенно студенчество. Я тогда проезжал Петербургом и присутствовал при таких схватках. Но тогдашние академические эстеты не восхищались картиной,
в том
числе и такие знатоки, каким уже считался тогда Григорович.
Стасов оказывался толстовцем если не
в отрицании искусства, то
в отстаивании морального
его значения и
в нападках на все, что
ему было не по душе
в западном искусстве,
в том
числе и на оперы Вагнера.
Разумеется, будь другой на моем месте —
он бы произвел настоящую анкету и прежде всего навел бы справку
в газетной экспедиции о
числе экземпляров и подверг бы самую эту подписную книгу более тщательному осмотру.
Контракт этот я составлял сам. Хотя и носил звание"кандидата"и приобрел
его на юридическом факультете, но впоследствии оказалось, что вся петля была на мне, и я ничего не мог бы добиться, если бы и доказал, что
число подписчиков было гораздо меньше, чем то,
в котором меня уверили.
В числе его первых этюдов была рецензия"Казаков"Толстого. И
в ней
он выказал свое чутье, вкус, понимание того, что это была за вещь как художественное произведение.
Он же нес на себе и обузу ликвидации
в 1865 году и позднее, вплоть до конца 1886 года. Я выдал
ему полную доверенность, и много векселей, счетов, расписок были
им подписаны без моего ведома. Но я никогда не сомневался
в его честности. И было бы с моей стороны невеликодушно и непорядочно теперь, задним
числом,
в чем-либо пенять
ему.
Этот бюрократ по воспитанию из лицеистов, щеголявший латинскими цитатами из Горация и из новых европейских поэтов, держал себя с редакторами — и
в том
числе со мною — весьма доступно и постоянно старался уверить вас, что
он, сам по себе, стоит за свободу печатного слова, но что высшее начальство требует строгого надзора.
Он уже работал
в русских газетах (
в том
числе вместе с Лесковым), по-русски говорил хорошо, с легким, более польским, чем английским акцентом, писал суховато, но толково и
в передовом духе.
Новым для меня лично был и князь А.И.Урусов, хотя я
его и нашел уже
в числе сотрудников «Библиотеки».
Всегда без копейки,
в долгах, подверженный давно"горькому испитию", Левитов
в трезвом виде мог быть довольно занимательным собеседником, но с годами делался
в тягость и тем, кто
в нем принимал участие,
в том
числе и князю А.И.Урусову.
У меня есть повесть"Поддели", написанная мною
в Петербурге
в 1871 году. Там является эпизодическое лицо одного московского холостяка. Наши общие знакомые находили, что
в нем схвачены были характерные черты душевного склада Берга,
в том
числе и
его культ женского пола.
Рикур был крупный тип француза, сложившегося к эпохе Февральской революции.
Он начал свою карьеру специальностью живописца, был знаком с разными реформаторами 40-х годов (
в том
числе и с Фурье), выработал себе весьма радикальное credo, особенно
в направлении антиклерикальных идей. Актером
он никогда не бывал, а сделался прекрасным чтецом и декламатором реального направления, врагом всей той рутины, которая, по
его мнению, царила и
в «Comedie Francaise», и
в Консерватории.
Ходил к
нему разный"сбродный"народ: молодые люди из Комедии или без всякого еще положения, девицы неизвестно какой профессии,
в том
числе и с замашками недорогих куртизанок.
Из Англии я думал проехать
в Нормандию, куда к началу сентября меня звал студент Шевалье, один из членов нашего кружка любителей естествознания, сын нормандской помещицы.
Он пригласил меня
в свою усадьбу,
в местности невдалеке от Руана. А после угощения у
него предполагалась поездка
в первых
числах сентября по морским курортам: Этрета, Фекань, Трувиль (тогда только что вошедший
в моду), Гавр.
И опять, попадая прямо оттуда
в Париж, и во второй половине 90-х годов вы не могли не находить, что
он после Лондона кажется меньше и мельче, несмотря на то что
он с тех пор (то есть с падения империи) увеличился
в числе жителей на целых полмиллиона!
Но
в публике на роман взглянули как на то, что французы называют романом с намеками, то есть стали
в нем искать разных петербургских личностей,
в том
числе и очень высокопоставленных.
Цензура пропустила все части романа, но когда
он явился отдельной книгой (это были оттиски из журнала же), то цензурное ведомство задним
числам возмутилось, и началось дело об уничтожении этой зловредной книжки, доходило до Комитета министров, и роман спасен был
в заседании Совета под председательством Александра II, который согласился с меньшинством, бывшим за роман.
Наши газеты (
в том
числе и те, где я писал) упорно продолжали печатать
его имя по-русски"Руэ", воображая, что окончание"ег"должно быть произносимо без звука"р>.
Ноту оппозиционного либерализма среди лекторов пр(У-должал держать любимец публики Лабуле на своих курсах
в College de France.
Он не имел ученой степени (как и многие
его коллеги) и носил только звание адвоката. Но
в таком открытом заведении, как College de France, не держались университетской иерархии. Всякий выдающийся писатель, публицист, ученый (
в том
числе, конечно, и владеющие высшими дипломами) — могли, да и теперь могут, получать там кафедры.
Я уже сказал сейчас, что студенческая масса была почти сплошь французская. Германских немцев замечалось тогда мало; еще меньше англичан; но водились группы всяких инородцев романской расы: итальянцев, румын (
их парижане звали всегда"валахи"), испанцев, мексиканцев и из южных американских стран —
в том
числе и бразильцев.
Водилось несколько поляков из студентов, имевших
в России разные истории (с одним из
них я занимался по-польски), несколько русских, тоже с какими-то «историями», но какими именно — мы
в это не входили;
в том
числе даже и какие-то купчики и обыватели, совершенно уже неподходящие к студенческому царству.
"Работоспособностью"
он обладал изумительной, начинал работать с шести часов утра, своими сотрудниками помыкал, как приказчиками, беспрестанно меняя
их, участвовал, кроме того,
в разных акционерных предприятиях, играл на бирже, имел
в Париже несколько доходных домов,
в том
числе и тот, где я с 1868 года стал жить,
в rue Lepelletier около Старой Оперы. И от хозяйки моего отельчика я слыхал не раз, что"Ie grand Emile" — большой кулак
в денежных расчетах.
Сам
он считал свой"прононс"совершенно английским, но лондонцы (
в том
числе и театральные критики) говорили мне, что
в его произношении чувствовался французский акцент.
Этим способом
он составил себе хорошее состояние, и
в Париже Сарду, сам великий практик, одно время бредил этим ловким и предприимчивым ирландцем французского происхождения. По-английски
его фамилию произносили"Дайон-Буссико", но
он был просто"Дайон", родился же
он в Ирландии, и французское у
него было только имя. Через
него и еще через несколько лиц,
в том
числе директора театра Gaiety и двух-трех журналистов, я достаточно ознакомился с английской драматургией и театральным делом.
Эти конгрессы начались только с предыдущего года. Первый был
в Женеве. На
него я не попал.
Они служили тогда как бы отдушинами от наполеоновского режима и сборным пунктом для представителей европейской эмиграции,
в том
числе и русской.
В числе моих более близких знакомых французов состоял уже с позапрошлого зимнего сезона приятель Вырубова и русского химика Лугинина — уже очень известный тогда
в парижских интеллигентных сферах профессор Медицинской школы по кафедре химии Альфред Наке. О
нем я и раньше знал, как об авторе прекрасного учебника, который очень ценился и у нас. Вырубов быт уже с
ним давно
в приятельских отношениях, когда я познакомился с Наке.
К
нему в санаторию ходили постоянно разные народы,
в том
числе тот самый Рауль Риго, который во время Коммуны был чем-то вроде министра полиции и производил экзекуции заложников.
Для одной из
них слово"Francia"было собирательным именем для каждой чужой страны,
в том
числе и России.
Он очень хвалил
ему мои письма и фельетоны
в"Санкт-Петербургских ведомостях"и
в"Голосе". От кого
он узнал, что я подписывал свои письма
в"Голосе"звериным
числом 666, я не знаю, но некоторые фельетоны появлялись там и с моей полной фамилией.
Довольно пикантно вышло это словопрение: я, никогда не являвшийся на поклон к Герцену, и такой вот
его зоил, который, наверно, значился
в числе заядлых герценистов и способен был из офицера русской службы очутиться
в довудцах польского восстания.
К
числу ближайших моих собратов и коллег принадлежал и покойный
В.Д.Спасович, чрез которого я знакомился со многими постоянными жителями Петербурга из
его единоплеменников. Две-три зимы я много бывал
в польских домах, на обедах и вечерах, и находил всегда, что поляки и у нас, то есть среди своих"завоевателей"и притеснителей, умеют жить бойко, весело, гостеприимно — для тех русских, кто с
ними охотно сходится.
О Бакунине я и раньше слыхал часто и помногу от разных посетителей Герценовой гостиной
в Лондоне,
в том
числе от А.Ф.Писемского, который прекрасно передавал
его тон и даже интонации
его зычного, как бы протодьяконского голоса (хотя
он и ничего общего с духовным званием не имел, а был и остался характерным российским дворянином, тверским экс-помещиком и московским интеллигентом 30-х годов).
Он не занимался уже"воинствующей"политикой, не играл"вожака", но оставался верен своим очень передовым принципам и симпатиям; сохранял дружеские отношения с разными революционными деятелями,
в том
числе и с обломками Парижской коммуны, вроде старика Франсе, бывшего
в Коммуне как бы министром финансов; с
ним я и познакомился у
него в гостиной.
Не думаю, чтобы
его можно было считать правоверным марксистом, хотя
в числе его ближайших знакомых водились и социал-демократы.