Неточные совпадения
Мой отец считал религию
в числе необходимых вещей благовоспитанного человека;
он говорил, что надобно верить
в Священное писание без рассуждений, потому что умом тут ничего не возьмешь, и все мудрования затемняют только предмет; что надобно исполнять обряды той религии,
в которой родился, не вдаваясь, впрочем,
в излишнюю набожность, которая идет старым женщинам, а мужчинам неприлична.
В их-то
числе я нашел много голов, напоминающих Николая, когда
он был без усов.
Немцы,
в числе которых были люди добрые и ученые, как Лодер, Фишер, Гильдебрандт и сам Гейм, вообще отличались незнанием и нежеланием знать русского языка, хладнокровием к студентам, духом западного клиентизма, ремесленничества, неумеренным курением сигар и огромным количеством крестов, которых
они никогда не снимали.
Государь, увидев несколько лиц, одетых
в партикулярных платьях (
в числе следовавших за экипажем), вообразил, что это были лица подозрительные, приказал взять этих несчастных на гауптвахты и, обратившись к народу, стал кричать: „Это все подлые полячишки,
они вас подбили!“ Подобная неуместная выходка совершенно испортила, по моему мнению, результаты».
Сначала
они в Сибири кой-как перебивались, продавая последние вещи, но страшная бедность шла неотразимо и тем скорее, чем семья росла
числом.
Года за полтора перед тем познакомились мы с
В., это был своего рода лев
в Москве.
Он воспитывался
в Париже, был богат, умен, образован, остер, вольнодум, сидел
в Петропавловской крепости по делу 14 декабря и был
в числе выпущенных; ссылки
он не испытал, но слава оставалась при
нем.
Он служил и имел большую силу у генерал-губернатора. Князь Голицын любил людей с свободным образом мыслей, особенно если
они его хорошо выражали по-французски.
В русском языке князь был не силен.
Этих более виновных нашлось шестеро: Огарев, Сатин, Лахтин, Оболенский, Сорокин и я. Я назначался
в Пермь.
В числе осужденных был Лахтин, который вовсе не был арестован. Когда
его позвали
в комиссию слушать сентенцию,
он думал, что это для страха, для того чтоб
он казнился, глядя, как других наказывают. Рассказывали, что кто-то из близких князя Голицына, сердясь на
его жену, удружил
ему этим сюрпризом. Слабый здоровьем,
он года через три умер
в ссылке.
Министерство внутренних дел было тогда
в припадке статистики;
оно велело везде завести комитеты и разослало такие программы, которые вряд возможно ли было бы исполнить где-нибудь
в Бельгии или Швейцарии; при этом всякие вычурные таблицы с maximum и minimum, с средними
числами и разными выводами из десятилетних сложностей (составленными по сведениям, которые за год перед тем не собирались!), с нравственными отметками и метеорологическими замечаниями.
Кстати, говоря о сосланных, — за Нижним начинают встречаться сосланные поляки, с Казани
число их быстро возрастает.
В Перми было человек сорок,
в Вятке не меньше; сверх того,
в каждом уездном городе было несколько человек.
Второе дело было перед моими глазами. Витберг скупал именья для храма.
Его мысль состояла
в том, чтоб помещичьи крестьяне, купленные с землею для храма, обязывались выставлять известное
число работников — этим способом
они приобретали полную волю себе
в деревне. Забавно, что наши сенаторы-помещики находили
в этой мере какое-то невольничество!
Огарев это понял еще тогда; потому-то
его все (и я
в том
числе) упрекали
в излишней кротости.
Станкевич, тоже один из праздных людей, ничего не совершивших, был первый последователь Гегеля
в кругу московской молодежи. Оч изучил немецкую философию глубоко и эстетически; одаренный необыкновенными способностями,
он увлек большой круг друзей
в свое любимое занятие. Круг этот чрезвычайно замечателен, из
него вышла целая фаланга ученых, литераторов и профессоров,
в числе которых были Белинский, Бакунин, Грановский.
В числе закоснелейших немцев из русских был один магистр нашего университета, недавно приехавший из Берлина; добрый человек
в синих очках, чопорный и приличный,
он остановился навсегда, расстроив, ослабив свои способности философией и филологией.
В первых
числах декабря, часов
в девять утром, Матвей сказал мне, что квартальный надзиратель желает меня видеть. Я не мог догадаться, что
его привело ко мне, и велел просить. Квартальный показал мне клочок бумаги, на котором было написано, что
он «пригласил меня
в 10 часов утра
в III Отделение собств. е.
в. канцелярии».
В числе их была женщина, вся
в трауре, с заплаканными глазами, она сидела с бумагой, свернутой
в трубочку,
в руках; бумага дрожала, как осиновый лист.
Университеты предполагалось закрыть, теперь ограничились следующими, уже приведенными
в исполнение мерами: возвысили плату за студентов и уменьшили
их число законом,
в силу которого не может быть
в университете больше 300 студентов.
Мы Европу все еще знаем задним
числом; нам всем мерещатся те времена, когда Вольтер царил над парижскими салонами и на споры Дидро звали, как на стерлядь; когда приезд Давида Юма
в Париж сделал эпоху, и все контессы, виконтессы ухаживали за
ним, кокетничали с
ним до того, что другой баловень, Гримм, надулся и нашел это вовсе не уместным.
Фази еще
в 1849 году обещал меня натурализировать
в Женеве, но все оттягивал дело; может,
ему просто не хотелось прибавить мною
число социалистов
в своем кантоне. Мне это надоело, приходилось переживать черное время, последние стены покривились, могли рухнуть на голову, долго ли до беды… Карл Фогт предложил мне списаться о моей натурализации с Ю. Шаллером, который был тогда президентом Фрибургского кантона и главою тамошней радикальной партии.
Говорят, будто я обязан этим усердию двух-трех верноподданных русских, живших
в Ницце, и
в числе их мне приятно назвать министра юстиции Панина;
он не мог вынести, что человек, навлекший на себя высочайший гнев Николая Павловича, не только покойно живет, и даже
в одном городе с
ним, но еще пишет статейки, зная, что государь император этого не жалует.
Ледрю-Роллен сначала, потом полковник Фрапполи как представитель мацциниевской партии заплатили большие деньги, но не спасли «Реформу». Все резкие органы социализма и республики были убиты этим средством.
В том
числе, и
в самом начале, Прудонов «Le Representant du Peuple», потом
его же «Le Peuple». Прежде чем оканчивался один процесс, начинался другой.
Неточные совпадения
Степени знатности рассчитаю я по
числу дел, которые большой господин сделал для отечества, а не по
числу дел, которые нахватал на себя из высокомерия; не по
числу людей, которые шатаются
в его передней, а по
числу людей, довольных
его поведением и делами.
Стародум. О! те не оставляют двора для того, что
они двору полезны, а прочие для того, что двор
им полезен. Я не был
в числе первых и не хотел быть
в числе последних.
Он не без основания утверждал, что голова могла быть опорожнена не иначе как с согласия самого же градоначальника и что
в деле этом принимал участие человек, несомненно принадлежащий к ремесленному цеху, так как на столе,
в числе вещественных доказательств, оказались: долото, буравчик и английская пилка.
Разговор этот происходил утром
в праздничный день, а
в полдень вывели Ионку на базар и, дабы сделать вид
его более омерзительным, надели на
него сарафан (так как
в числе последователей Козырева учения было много женщин), а на груди привесили дощечку с надписью: бабник и прелюбодей.
В довершение всего квартальные приглашали торговых людей плевать на преступника, что и исполнялось. К вечеру Ионки не стало.
К счастию, однако ж, на этот раз опасения оказались неосновательными. Через неделю прибыл из губернии новый градоначальник и превосходством принятых
им административных мер заставил забыть всех старых градоначальников, а
в том
числе и Фердыщенку. Это был Василиск Семенович Бородавкин, с которого, собственно, и начинается золотой век Глупова. Страхи рассеялись, урожаи пошли за урожаями, комет не появлялось, а денег развелось такое множество, что даже куры не клевали
их… Потому что это были ассигнации.