Неточные совпадения
Старикашки — все лучше. В тех хоть есть старомодное селадонство; по крайней мере смешно. Я даже люблю иногда стравить их, чтоб они при мне рассуждали о делах. Я ничего не понимаю, но этого совсем
и не
надо. Женщине, если она не окончательный урод, ничего не стоит красиво отмалчиваться. А они
так из кожи
и лезут: щегольнуть передо мной своими министерскими головами.
Спала я до сих пор как убитая; а теперь всю ночь не сплю. Так-таки не сплю. Вздрагиваю каждую минуту. Никогда со мной этого не было. Я помню, Николай даже смеялся
надо мной. Говорил, что у меня под ухом"хоть из пушек пали". Я, бывало, как свернусь калачиком,
так и сплю до утра…
Ну, если бы вместо Clémence начала говорить комплименты любая из наших барынь. Как бы все это вышло приторно, манерно, избитыми фразами. А тут ум
и такт в каждом слове
и артистическое чувство. Хоть
и о моей особе шла речь; но
так разбирают только знатоки — картины. Да она жизнь-то, жизнь, свет, le haut chic [высший шик (фр.).], за которым все мы гонимся, как глупые обезьяны, знает
так, что нам
надо стать перед ней на колени.
А что я знаю? Чему я верю? Всякий вот
такой спиритизм, вздор, глупость, ставит меня в тупик. В
таких вещах
надо уж стоять на чем-нибудь твердо. Я вот люблю задавать себе разные вопросы
и ни одного из них не умею решить. Этак, конечно, лучше верить, не рассуждая.
Я скажу вот еще что: если бы, в самом деле, можно было говорить с покойниками, например, хоть бы мне с Николаем, тогда
надо до самой смерти быть его женой духовно. Мне не раз приходило в голову, что любовь не может же меняться.
Так вот: сегодня один, завтра другой, как перчатки. Что ж удивительного, если между спиритами есть неутешные вдовы. Они продолжают любить своих мужей… они ставят себя с ними в духовное сношение. Наверно, найдутся
и такие, что не выйдут уже больше ни за кого.
Это очень удобно: говорить правду! Не начать ли
и мне третировать всех, как мадам Вениаминова?
Надо только помогать больше разным салопницам, чтоб про вас говорили: она святая, а потом
и рубить направо
и налево:"Вы пишете навоз, вы не
так глупы, как я полагала, у вас недурная рожица
и т. д.
и т. д.!"
Чтобы извлекать из людей настоящую пользу,
надо, всмотревшись в них пристально, отбросить обстановку
и спросить себя: ну, что бы
такое была хоть бы Антонина Дмитриевна где-нибудь на Галерной гавани женой сенатского регистратора, получающего двенадцать целковых в месяц?
Я ему сказала, однако ж, что
надо бы нам устроить более удобное убежище
и видаться иногда вечером. Он на это мне возразил очень дельно, что вечером я не могу уехать из дому, не возбудив подозрения… Разве по субботам после всенощной?.. Но все-таки неловко.
В завтраке он мне наотрез отказал, представивши тот резон, что
надо будет приказать человеку, а этого он допустить не желает. Я хотела было надуться; но смирилась
и нашла, конечно, что он прав. В гостеприимстве без завтрака он мне не мог отказать. Очень уж я упрашивала,
так ласкала моего старика, что он сдался!
Ведь у него не разберешь иногда: серьезно ли он говорит или дурачится… Нельзя этого устроить
так, чтоб не узнали! Да
и потом
надо, чтобы женщины были между собою слишком близки. Как же иначе?
— Ну,
так сделай ты для меня одну вещь. Я высохла, я сделалась черства, болтаясь между скверными мужчинами
и глупыми барынями. Мне забыть нужно, Степа, что существуют на свете мужчины. Меня
надо толкнуть туда, где женская любовь обращена на все то, что есть самого святого на свете!
И чтоб сейчас же от меня потребовали, как бы это сказать… de la résignation [безропотности (фр.).], жертв, чтоб я тратила каждый день все, что у меня только осталось в душе человеческого!..
Надо все сбросить с себя, жить вот
так, как я живу, чтобы ни один предмет, ни одна мелочь не охлаждали вашего чувства, чтобы контрасты не вызывали в вас сентиментальной чувствительности, которую многие барыни считают за добро
и добродетели.
— Знаю, что мало, но я воздерживаюсь от всяких личных мнений вовсе не по уклончивости, а потому что хочу тебя оставить на всей твоей воле. Ты, конечно, не объяснишь моих слов самоуверенностью. Я не настолько умен, чтобы каждое мое слово производило в тебе сейчас же революцию, рабски подчиняло тебя. Нет. Но когда сталкиваешься с
такой натурой, как Лизавета Петровна,
надо ее вбирать в себя целиком, прямо облюбить ее
и как можно полнее облюбить. Анализ придет потом. Теперь ты понимаешь меня?
Вовремя я спохватилась!
Надо было подумать об этом с первого же дня
и оградить себя от
такого презренного плутовства.
Во-первых, мне
надо просто-напросто отдохнуть месяца два, три, пожить растительной жизнью. Говорила я вчера очень обстоятельно с Зильберглянцем. Он меня гонит за границу, как только исправится погода. Я знаю, что Степа согласен будет поехать со мной. Да если б даже
и не здоровье,
так и то мне нужно вырваться из Петербурга, по крайней мере на год,
и где-нибудь в маленьком городке засесть
и начать буки аз — ба, веди аз — ва…
Сам Зильберглянц признался, что припадки очень сильны
и надо ухаживать за Володей
так, чтобы в комнате было хорошо, как в раю.
Идти за ней —
надо было лучше знать ее; мало того,
надо было стать на
такую точку, чтобы все явления этой жизни находили в нас что-нибудь готовое; а готового-то ничего
и не значилось.
— Кто же все? Пока только я, сколько мне известно… Вот
таким образом я
и помирился с моей будущностью. Я нахожу даже, что слишком много потратил времени на личные чувства,
так же много, как
и на сочинительство. Где же мне мечтать о любовных радостях
и о семейном довольстве, когда мне еще несколько лет
надо пошататься по белу свету, а потом сделать всех детей моими собственными. Почтенный принцип pot au feu плохо мирится с
такой программой!
Степа нисколько не виноват, что тут случился; но он меня ужасно стеснял. Я бы хотела провести целый день с ним, с глазу на глаз, видеть его по-домашнему, поговорить попросту, не
так, как тут в гостиной.
Такого человека, как он,
надо видеть по-домашнему, т. е. сблизиться с ним. Он рассуждений не любит
и в качестве гостя никогда не выскажется. Это не то что милейший мой Степан Николаич.
Такие люди в мелочах говорят крупные вещи.
Заперла в шифоньерку. Теперь я спокойна. Чего же ждать?.. А вдруг если начнется припадок бабьей слабости? Как за себя поручиться… Нет,
таких рассуждений мне не
надо!.. Сколько бы склянка ни стояла у меня в шифоньерке, конец мой будет все один
и тот же.
— Да я… не знаю! — сказал Дронов, втискивая себя в кресло, и заговорил несколько спокойней, вдумчивее: — Может — я не радуюсь, а боюсь. Знаешь, человек я пьяный и вообще ни к черту не годный, и все-таки — не глуп. Это, брат, очень обидно — не дурак, а никуда не годен. Да. Так вот, знаешь, вижу я всяких людей, одни делают политику, другие — подлости, воров развелось до того много, что придут немцы, а им грабить нечего! Немцев — не жаль, им
так и надо, им в наказание — Наполеонов счастье. А Россию — жалко.
Неточные совпадения
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет
и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно.
Надо мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, // Меня стесняет сожаленье; // Простите мне: я
так люблю // Татьяну милую мою!
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам.
И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений
и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки,
так что
и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Когда он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?..
и как мы встретимся?..
и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы
такую власть, как
надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу
и извлекает из нее все те же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!
Надо вам сказать, что у меня нет семейства: об отце
и матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, —
так теперь уж, знаете,
и не к лицу; я
и рад был, что нашел кого баловать.
— Экой разбойник! — сказал второй казак, — как напьется чихиря,
так и пошел крошить все, что ни попало. Пойдем за ним, Еремеич,
надо его связать, а то…