Неточные совпадения
Какой дрянной мальчишка мой Володька! В кого он такой? — Не знаю.
Я,
кажется, была верна его родителю. Плакса, нюня. Сейчас являлся прощаться с нянькой.
Я не знаю, что в них хорошего, в таких ребятишках по второму, по третьему году? Ревут, шлепаются по всем комнатам…
Что это,
как я расписалась? В висках у
меня стучит. Ни с того ни с сего на глазах слезы. Должно быть,
мне уж чересчур тоскливо, или это от лампы.
Кажется, Володька захныкал. Пойду и отшлепаю этого скверного мальчишку; а то он всю ночь будет куксить.
Хоть бы
я увидала какого-нибудь дурака во сне. Сплю
я,
как мумия. Еще месяца четыре, и все лифы надо будет бросить. Ариша и то говорит
мне сегодня:"Вам бы, Марья Михайловна-с, немножко похудеть". Она вот не толстеет: обзавелась,
кажется, какими-то амурами из саперного батальона. Слава Богу, начинаю зевать. Теперь странички две Гондрекура, и лучше Доверова порошка.
Я осталась. Села даже на ее место у столика, где стояла вазочка с конфектами.
Мне было совестно. Да, совестно.
Я ела конфекты,
как девчонка, которую высекли. Если бы можно было,
я сейчас бы уехала, никому не
показываясь.
Я прошла мимо Clémence и даже,
кажется, толкнула ее. Она
меня поразила своим домино.
Какая роскошь! И что за божественные духи!
Я до сих пор их слышу. Узнать ее нетрудно. Она была без маски. Двойной кружевной вуаль спущен с капишона, и только.
Я нахожу, что это гораздо удобнее. Ведь всех же узнают.
Мне сначала
показалось, что он со
мной,
как с девчонкой, подшучивает. Но нет! Он, когда и рассказывает что-нибудь от себя, держит все тот же тон.
А кто-то вызывал греческого мудреца, уже не помню
какого, Платона,
кажется.
Мне объяснили, что он о бессмертии души писал.
—
Как придется. Теперь уж
я старик, так соотечественницы мало интересуются моей сочинительской фигурой. Тут как-то в театральном маскараде говорили
мне, что какая-то маска
меня искала, приехала из деревни,
кажется… Весьма лестно!
Этот граф приходится как-то родственником Вениаминовой. Он сочиняет разные романсы.
Кажется, написал целую оперу. Он такого же роста,
как Домбрович, только толще и неуклюжее его. Лицо у него красное, губастое, с бакенбардами и нахмуренными бровями. Словом, очень противный. С Домбровичем он на ты. Подсел ко
мне, задрал ноги ужасно и начал болтать всякий вздор. Его jargon в том же роде,
как у Домбровича, но только в десять раз грубее. Он
как сострит, сейчас же и рассмеется сам. А
мне совсем не было смешно.
У-у!
какой он тонкий! В этот раз
я,
кажется, лучше понимаю его…
Он вышел.
Я, совсем одетая, села на кушетку… Будь у
меня сила,
я бы,
кажется, изорвала в куски весь сафьян. Он хорошо сделал, что не вернулся сейчас же.
Я сунула руки в муфту и опять замерла. Сидела
я в такой позе,
как дожидаются на железных дорогах; или когда, бывало, у нас кто-нибудь уезжает: все соберутся, сядут вдоль стен, молчат и ждут…
Ах,
какой он
мне гадкий
показался! Где у
меня были глаза, где у
меня был вкус?
Как я могла ласкать такую моську? Просто печеное яблоко, сухой
как шест, выдавшиеся скулы, желтый, дряблый, — бррр!
Как хороша была Лизавета Петровна в ту минуту, когда
я, приподнявши, наконец, голову, отяжелевшую от слез, взглянула ей в лицо. Тихие слезы текли у нее по щекам. Она все поняла и,
казалось, любила
меня еще больше за мою грязь, за мое глубокое падение…
Мы вступили в междоусобную войну с миссис Флебс. Она,
как видно, не желает уступить
мне ни капельки своих прав на Володю.
Я уважаю в ней всякие добродетели; но теперь
я сама собственными глазами убедилась, что ее характер не годится для ребенка, вышедшего из того состояния, когда его нужно только мыть, поить, кормить и одевать. Она слишком сурова и требовательна. У Володи натура нервная, а ум будет,
кажется, не очень быстрый. Нет ничего легче,
как запугать его на первых порах.
— Степа!
я ничего слушать не хочу. Твое рассуждение никуда не годится. Напротив, вот
мне самый лучший искус: если
я, живя под одной крышей с тобой, буду все-таки иметь своего царя в голове, значит,
как вы изволите выражаться,
я способна на какую-нибудь"инициативу".
Кажется, это логично, Степан Николаич. Вы сами
меня упражняли в разных хитросплетениях, подчиняйтесь же моей логике.
Никогда
я не любила мою квартиру, а теперь она
мне казалась еще противнее. Но вместе с тем внезапная, очень дикая, болезненная мысль, что
я никогда больше не увижу этих комнат, пронизала
меня, точно
каким раскаленным прутом.
Я,
кажется, была с ним чересчур любезна. Собственно говоря, что
мне в этом г. Кроткове? Его никоим образом нельзя назвать приятным человеком. Говорит он мало, и все точно про себя. Со Степой у него довольно холодные отношения. Если и существует между ними симпатия, то интеллигентная. Из-за чего же особенно-то лезть? Все ведь это наша барская распущенность. Мы иногда хорошенько не знаем,
какой нам человек нужен, с кем сближаться и от кого бегать?
Он пришел ко
мне вечером.
Я не смела громко обрадоваться.
Показалось мне, что в лице его было гораздо больше ласки и задушевности, чем когда-либо. Он сел около
меня на диван с таким видом,
как будто собирается хорошенько потолковать со
мной.
Они думают, эти мужчины, что нам ничего не нужно, кроме ласки, снисхождения, забот,
как о слабом и хрупком существе! Добрая подачка
кажется им верхом благодеяния! Чтобы они ни творили: возвышают ли нас или унижают, хотят ли из нас сделать профессоров и лекарей, или держать нас на кухне, — всегда и во всем сквозит мертвящая субординация!"Не ходи туда, куда
я тебя не пускаю", — кричит один."Ступай куда хочешь, коли
я тебя пускаю", — кричит другой. И везде
я,
я, и
я!
Неточные совпадения
Как грустно
мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! //
Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! // С
каким тяжелым умиленьем //
Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо
мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или
мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей
кажется темно?
Какие б чувства ни таились // Тогда во
мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору
мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды
я много подмешал.
«Онегин,
я тогда моложе, //
Я лучше,
кажется, была, // И
я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем
я нашла? //
Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, //
Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас //
Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо
мной. //
Я благодарна всей душой…
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «
Как Таня выросла! Давно ль //
Я,
кажется, тебя крестила? // А
я так на руки брала! // А
я так за уши драла! // А
я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «
Как наши годы-то летят!»
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан
я; // Для призраков закрыл
я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа //
Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но
я бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо
мне,
как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.