— Прошу вас, Марья Евграфовна, — начал Теркин, взволнованный еще сильнее, — будьте со
мной по душе… Я бы хотел знать положение ваше и Михаила Терентьича.
Неточные совпадения
— Мамаша, ежели
мне невмоготу будет выносить мое постылое житье с Рудичем, вы не подымайте тревоги. Вам будет известно, где
я. Здесь вы жить не хотите. Вот поедете к родным. Коли там вам придется
по душе, наймете домик и перевезете свое добро. А разлетится к вам Рудич — вы сумеете его осадить.
— Сядь, сядь! Не бурли! Что это в самом деле, Васенька! Такой дивный вечер, тепло, звездочки вон загораются. На
душе точно ангелы поют, а ты со своими глупостями… Зачем
мне твой вексель? Рассуди ты по-купечески… А еще деловым человеком считаешь себя! Выдал ты
мне документ. И прогорел. Какой же нам от этого профит будет? А?..
Ему бы хотелось поговорить на свою любимую тему; он воздержался, зная, что Серафима не может войти в его
душу по этой части, что она чужда его бескорыстной любви к родной реке и к лесному приволью, где бы он их не встречал. — Что же ты про матушку-то свою не скажешь
мне ничего? Как живет-поживает? Чем занята? Она ведь, сколько
я ее
по твоим словам разумею, — натура цельная и деятельная.
— Сказать вам всю правду, Александра Ивановна?
Мне самому очень
по душе ваш парк и все положение усадьбы. Давно
я их знаю. Еще как деревенским мальчишкой с отцом в село Заводное попал.
— Вы
меня не осудите, батюшка, — начала она полушепотом и оглянулась на дверь в переднюю. —
Я ведь день-деньской сижу вот здесь, во флигеле. И Саню-то не вижу
по целым неделям — в кои-то веки забежит. Чуть не так скажешь — сейчас: „ах, няня, ты ворчунья!“ А у
меня душа изныла. Вас имею удовольствие видеть в первый раз и почему-то заключаю, что вы — человек благородный.
— Вашими бы устами, Василий Иваныч… Очень уж
я прельщен этим парком. И вам он, кажется, больно
по душе пришелся. Положение его вместе с усадьбой — такое для лесной местности, что другого такого и не найдешь, пожалуй, во всем приволжском крае.
— Жаль
мне ее стало… Если позволите поговорить
по душе, такая она юная и беспомощная… Опять же — единственная наследница своего отца… На нее охотников немало будет, на ее приданое.
—
Я такие места гнездами называю, Василий Иваныч, — отозвался Хрящев своим особым тоном, какой он пускал, когда говорил
по душе. — Вот, изволите видеть, под елями-то, даже и в таких гнездах, всякий злак произрастает; а под соснами не было бы и на одну пятую. Рябина и сюда пробралась. Презорство! Зато и для желудка облегчительна… И богородицыны слезки!
— То есть как тебе сказать?…
Я по душе ничего не желаю, кроме того, чтобы вот ты не споткнулась. Ах, да ведь нельзя же так прыгать! — прервал он свой разговор упреком за то, что она сделала слишком быстрое движение, переступая через лежавший на тропинке сук. — Но когда я рассуждаю о себе и сравниваю себя с другими, особенно с братом, я чувствую, что я плох.
— С тоски, Аграфена Петровна, с одной только тоски, — отвечал Самоквасов. — Опротивел мне Божий свет, во всем я отчаялся. «Дай, подумал я, съезжу в Комаров, там много знакомых. Не размыкаю ли с ними кручину». Однако напрасно ездил. Хоть бы словечко кто
мне по душе сказал. Все только говорили, что очень я переменился — ни прежнего-де удальства, ни прежней отваги, ни веселости нисколько во мне не осталось. Тоски в Комарове прибыло, и там я пробыл всего трое суток.
— Добро, добро, сынок, — заметил Павел Кириллович. — Съезжу, завтра же съезжу, такая невестка и
мне по душе, лучше девушки тебе не только в Петербурге, но во всем мире не сыскать.
Неточные совпадения
Да накупи
я всех этих, которые вымерли, пока еще не подавали новых ревизских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да, положим, опекунский совет даст
по двести рублей на
душу: вот уж двести тысяч капиталу!
— Да как вам сказать, Афанасий Васильевич?
Я не знаю, лучше ли мои обстоятельства.
Мне досталось всего пя<тьдесят>
душ крестьян и тридцать тысяч денег, которыми
я должен был расплатиться с частью моих долгов, — и у
меня вновь ровно ничего. А главное дело, что дело
по этому завещанью самое нечистое. Тут, Афанасий Васильевич, завелись такие мошенничества!
Я вам сейчас расскажу, и вы подивитесь, что такое делается. Этот Чичиков…
— Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись или не понимаем друг друга, позабыли, в чем состоит предмет.
Я полагаю с своей стороны, положа руку на сердце:
по восьми гривен за
душу, это самая красная цена!
— Видите ли что? — сказал Хлобуев. — Запрашивать с вас дорого не буду, да и не люблю: это было бы с моей стороны и бессовестно.
Я от вас не скрою также и того, что в деревне моей из ста
душ, числящихся
по ревизии, и пятидесяти нет налицо: прочие или померли от эпидемической болезни, или отлучились беспаспортно, так что вы почитайте их как бы умершими. Поэтому-то
я и прошу с вас всего только тридцать тысяч.
Письмо начиналось очень решительно, именно так: «Нет,
я должна к тебе писать!» Потом говорено было о том, что есть тайное сочувствие между
душами; эта истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти полстроки; потом следовало несколько мыслей, весьма замечательных
по своей справедливости, так что считаем почти необходимым их выписать: «Что жизнь наша?