Неточные совпадения
Глаза, с широким разрезом, совсем темные, уходили в толстоватые веки, брови легли правильной и густой дугой, нос утолщался книзу, и из-под усов глядел
красный, сочный рот с чувственной линией нижней губы.
Когда он брал аккорды, их взгляды встретились так непроизвольно, что они оба стали
краснеть… Он первый начал, не отрывая от нее
глаз...
Глаза Кузьмичева весело заиграли; он, всегда
красный, еще
покраснел и молодцевато поднялся на ноги.
Землистые щеки Перновского, его усмешка и выражение
глаз, остановившихся на нем, заставили его
покраснеть. У него даже заволокло зрение, и он в два скачка очутился у кафедры…
Лицо Перновского становилось совсем
красным, влажное от чая и душевного волнения.
Глаза бегали с одной стороны на другую; чуть заметные брови он то подымал, то сдвигал на переносице. Злобность всплыла в нем и держала его точно в тисках, вместе с предчувствием скандала. Он видел, что попался в руки «теплых ребят», что они неспроста обсели его и повели разговор в таком тоне.
Мозг воспаленно работал помимо его приказа. Перед ним встали «рожи» его обоих оскорбителей, выглянули из сумрака и не хотели уходить;
красное, белобрысое, мигающее, насмешливое лицо капитана и другое, белое, красивое, но злобное, страшное, с огоньком в выразительных
глазах, полных отваги, дерзости, накопившейся мести.
— Это… сложно… долго рассказывать… разумеется, в каждом акционерном предприятии, — щеки Дубенского начали
краснеть, и
глаза забегали, — какою целью задаются? На что действуют?.. На буржуазную алчность. Дивиденд! Вот приманка!
Теркин ерошил волосы и двигался боком, заслоненный обширным туловищем Усатина. И на лице Арсения Кирилыча Теркин тотчас же распознал признаки волнения. Щеки нервно
краснели, в губах и ноздрях пробегали струйки нервности, только
глаза блестели по-прежнему.
Вся внутренность Успенского собора стояла еще у Серафимы перед
глазами: громадный, уходящий вверх иконостас, колонны, тусклый блеск позолоты, куда ни кинешь взгляд, что-то «индийское», определила она, когда вышла на площадь к
Красному крыльцу.
Кроме общей полноты, и лицо раздалось, веки стали
краснее, в
глазах сложился род усмешки, то ласковой, то плутоватой, полной сознания своей силы и удачи; та же усмешка сообщилась и рту. Прическу он носил ту же; одевался еще франтоватее. На нем поверх летней светлой пары накинуто было светлое же пальто на полосатой шелковой подкладке.
Чурилин заслонил себе
глаза детской своей ручкой и тотчас же начал
краснеть. Он боялся барыни и ждал, что она вот-вот «забранится».
Калерия, еще в дорожном платье, стояла спиной к двери. Серафима, в
красном фуляре на голове и капоте, — лицом. Лицо бледное,
глаза опущены.
От душевного возбуждения он не устоял — выпил тайком рюмку водки из барского буфета. Он это и прежде делал, но в глубокой тайне… Своей «головы» он сам боялся. За ним водилось, когда он жил в цирюльне, «редко да метко» заложить за галстук, и тогда нет его буйнее: на всех лезет, в
глазах у него все
красное… На нож полезет, как ни что! И связать его не сразу удастся.
Он остановился и
покраснел. Это признание вылетело у него легко, но тотчас же испугало… Ему совестно было поднять
глаза на Калерию.
Земец, знакомый Теркина, выдал его: прописал в своем письме, что он — пароходчик. Теркину не хотелось до поры до времени выставляться, да и не с тем он шел сюда, в келью игумена. Он мечтал совсем о другой беседе: с
глазу на
глаз, где ему легко бы было излить то, что его погнало в родное село. А так, сразу, он попадал на зарубку самых заурядных обывательских разговоров… Он даже начал чуть заметно
краснеть.
Тот
покраснел вплоть до ушей, и его
глаза от смущения совсем посоловели.
От чая и от разговора лица у всех
покраснели,
глаза мысленно обращались к Теркину.
И начнет гадать за овальным столом. Подадут свечи. В спальне так тихо и так вкусно пахнет вареньем, смоквой, вишневкой. Тетя — в блузе, вся
красная, щеки лоснятся, и
глаза немножко посоловели — наклонится над столом и так ловко раскладывает карты.
После пения „Крамбамбули“ и острого напряжения нега разлилась по всему телу. Саня, прищурив
глаза, отвела их в сторону тетки, — и ей широкое, обрюзглое,
красное, лоснящееся лицо казалось таким милым, почти ангельским. Она чмокнула на воздух и проговорила голосом, полным истомы...
В кабинете хозяин лежал на кушетке у окна, в халате из светло-серого драпа с
красным шелковым воротником. Гость не узнал бы его сразу. Голова, правда, шла так же клином к затылку, как и в гимназии, но лоб уже полысел; усы, двумя хвостами, по-китайски, спускались с губастого рта, и подбородок, мясистый и прыщавый, неприятно торчал. И все лицо пошло
красными лишаями. Подслеповатые
глаза с рыжеватыми ресницами ухмылялись.
Лицо Зверева передернула слезливая гримаса.
Глаза покраснели. Он, казалось, готов был расплакаться.
Саня и Первач чокнулись. Она, с надутыми еще губками, улыбалась ему
глазами и потянула из рюмки густую темно-красную вишневку.
Первач сидел
красный, с возбужденными веками своих маслянистых и плутоватых
глаз, весь в цветном. Кольца на его правой руке блестели. Мизинцем он снимал пепел с папиросы и поводил смешливо
глазами.
Глаза ее метали искры; рот,
красный и влажный, слегка вздрагивал. Внутри у нее гремело одно слово:"подлецы!"
Неточные совпадения
Взобравшись узенькою деревянною лестницею наверх, в широкие сени, он встретил отворявшуюся со скрипом дверь и толстую старуху в пестрых ситцах, проговорившую: «Сюда пожалуйте!» В комнате попались всё старые приятели, попадающиеся всякому в небольших деревянных трактирах, каких немало выстроено по дорогам, а именно: заиндевевший самовар, выскобленные гладко сосновые стены, трехугольный шкаф с чайниками и чашками в углу, фарфоровые вызолоченные яички пред образами, висевшие на голубых и
красных ленточках, окотившаяся недавно кошка, зеркало, показывавшее вместо двух четыре
глаза, а вместо лица какую-то лепешку; наконец натыканные пучками душистые травы и гвоздики у образов, высохшие до такой степени, что желавший понюхать их только чихал и больше ничего.
В эту минуту он поднял
глаза — я стоял в дверях против него; он ужасно
покраснел. Я подошел к нему и сказал медленно и внятно:
Наконец в
глазах его завертелись какие-то
красные круги, дома заходили, прохожие, набережные, экипажи — все это завертелось и заплясало кругом.
Вскоре из кухни торопливо пронес человек, нагибаясь от тяжести, огромный самовар. Начали собираться к чаю: у кого лицо измято и
глаза заплыли слезами; тот належал себе
красное пятно на щеке и висках; третий говорит со сна не своим голосом. Все это сопит, охает, зевает, почесывает голову и разминается, едва приходя в себя.
Она была живая, проворная баба, лет сорока семи, с заботливой улыбкой, с бегавшими живо во все стороны
глазами, крепкой шеей и грудью и
красными, цепкими, никогда не устающими руками.