Неточные совпадения
Ныне религиозная
философия должна
быть выражением и творчеством жизни.
И после того как
философия была превращена Гегелем в идол,
философия была свергнута, она пала так низко, как не падала еще никогда в истории человеческого самосознания.
Но пафос
философии был, по-видимому, безвозвратно утерян, философского эроса нет уже в современном неокантианстве.
Нужно выйти из круга, а для этого необходимо сознать, что происходит не только философский кризис, каких немало
было в истории мысли, а кризис
философии, т. е. в корне подвергается сомнению возможность и правомерность отвлеченной рационалистической
философии.
Выход из кризиса
философии есть отыскание питания, воссоединение с истоками и корнями.
Древнее питание
философии было питание религиозное.
Философия, да и всякое познание,
была функцией жизни, а жизнь
была органически религиозна.
Вот почему в досократовской
философии было так много здорового реализма,
был хороший примитивизм, чувствовался запах земли.
Философия перестала
быть сакраментальной, как
была в древности и в средние века, она подверглась обмирщанию и стала
философией полицейской, неблагодатной.
Только сакраментальная
философия может
быть органической функцией жизни, полицейские
философия есть механически отсеченная, отвлеченно мертвая часть.
Острота проблемы, перед которой мы стоим, совсем не в том, должна или не должна
философия быть автономной и свободной (конечно, должна
быть автономной и свободной); острота проблемы в том, должна ли автономная и свободная
философия сознать свободно необходимость религиозного питания, религиозной полноты опыта.
Религия
есть жизненная основа
философии, религия питает
философию реальным бытием.
Философия не может претендовать
быть всем, не достигает всеединства, как утверждал Гегель, она всегда остается частной и органически (не механически) подчиненной сферой.
Всем может
быть только религия, а не
философия, только религиозно достижим универсальный синтез и всеединство.
Философия может
быть лишь органической функцией религиозной жизни.
Вся новая
философия пошла по тому отвлеченно-рационалистическому пути, на котором не могут
быть решены поставленные нами проблемы.
Даже германский идеализм начала XIX века, идеализм Фихте, Гегеля и Шеллинга, при всей своей творческой мощи не в силах
был справиться с этими роковыми для всякой
философии проблемами.
В силах
был справиться с проблемами лишь один Франц Баадер, но путь его
был особый, не тот, что у всей
философии.
Весь опыт новой
философии громко свидетельствует о том, что проблемы реальности, свободы и личности могут
быть истинно поставлены и истинно решены лишь для посвященных в тайны христианства, лишь в акте веры, в котором дается не призрачная, а подлинная реальность и конкретный гнозис.
Христианская
философия не
есть «гнозис» в смысле Валентина и не
есть «теософия» в смысле Р. Штейнера, хотя в своем собственном смысле она и гнозис, и теософия.
Теория Гарнака о том, что догматы
были рационализацией христианства, интеллектуализмом, внесением начал греческой
философии, опровергается всей историей Церкви, которая учит, что все догматы
были мистичны и безумны, опытны и для разума человеческого антиномичны, ереси же
были рационалистичны, человеческим разумом устраняли антиномичность,
были выдумкой человеческой.
Философия станет тем, чем она
была в древности, станет священной, вновь соединенной с тайнами жизни.
Не только
философия не должна
быть прислужницей теологии, но,
быть может, и самой теологии не должно
быть.
Философия должна
быть органической функцией религиозной жизни, а не прислужницей теологии — это разница огромная.
Философия не может и не должна
быть богословской апологетикой, она открывает истину, но открыть ее в силах лишь тогда, когда посвящена в тайны религиозной жизни, когда приобщена к пути истины.
Философия, которая
будет искать своей пищи в религиозном опыте, не только не
будет схоластикой, но именно она
будет противоположна всякой схоластике.
Скорее можно
было бы назвать схоластикой отвлеченную
философию и современную гносеологию, так как они порвали с духом жизни, жизни себя противопоставили.
Современная отвлеченная гносеологическая
философия и
есть секуляризированное схоластическое богословие.
Средневековая
философия совсем не
была такой безнадежной схоластикой, как принято думать, к ней вновь и вновь
будут возвращаться.
Воссоединение с бытием не может
быть постыдным порабощением
философии, оно восстанавливает ее цель.
И существуют слишком глубокие причины, в силу которых
философия неизбежно должна
будет искать питания в религии, возвратиться к своим истокам.
Философия, т. е. раскрытие разумом вселенской истины, не может
быть ни только индивидуальным, ни только человеческим делом, она должна
быть делом сверхиндивидуальным и сверхчеловеческим, т. е. соборным, т. е. церковным.
Философия должна
быть церковной, но это не значит, что она должна
быть богословской или клерикальной.
Философия должна
быть свободной, она и
будет свободной, когда
будет церковной, так как только в Церкви — свобода, освобождение от рабства и необходимости.
Не религиозная
философия должна
быть оправдана перед судом гносеологии, а гносеология должна
быть оправдана перед судом религиозной
философии.
Но свободно должна сознать
философия, что служить истине она может лишь тогда, когда
будет иметь религиозное питание, когда «опыт» ее
будет обширнее и глубже того, которым пользуется рационализм, позитивизм и критицизм.
Религия и мистика
есть корень
философии, ее жизненная основа.
Философия станет жизненной,
будет жизнью и
будет учением о жизни.
Роковым заблуждением
было бы думать, что кризис современной
философии и грех современной гносеологии могут
быть преодолены новой
философией и гносеологией.
Тогда только
будет творческое возрождение
философии, когда
будет решительное преобладание проблем онтологии над проблемами гносеологии, т. е. когда
философия вновь займется бытием, а не собой.
Только оставленный с самим собою человек, человек покинутый, изолированный мог и должен
был создать
философию Канта.
Сама идея Логоса
есть идея священной, религиозной
философии, она чужда
философии полицейской, мирской.
Для мистической
философии такого затруднения
быть не может.
Для
философии, которую мы называем мистической в отличие от рационалистической, реальность бытия не может
быть подорвана никакой рассудочной рефлексией.
Для мистической
философии свобода
есть исходное, она утверждается в ее безмерности и бездонности и ни на что не сводима.
Философия должна
быть свободной, должна искать истину, но именно свободная
философия,
философия свободы приходит к тому, что лишь религиозно, лишь жизни цельного духа дается истина и бытие.
Идея науки, единой и всеразрешающей, переживает серьезный кризис, вера в этот миф пала, он связан
был с позитивной
философией и разделяет ее судьбу; сама же наука пасть не может, она вечна по своему значению, но и смиренна.
Талантливая
философия Риккерта, столь ныне модная,
есть reductio ad absurdum [Сведение к нелепости (лат).] критицизма, в ней окончательно упраздняется бытие и отрицается вековечная цель знания.
Способ лечения может
быть лишь один: отказ от притязаний отвлеченной
философии, возврат к мистическому реализму, т. е. к истокам бытия, к живому питанию, к познанию как функции целостного процесса жизни.
Величайшие философы, и христианские и языческие, те, для которых
философия была священной, признавали существование высшего, божественного разума — Логоса, в котором субъект и объект тождественны, и открывали действие Логоса в человеке.
Неточные совпадения
Но происшествие это
было важно в том отношении, что если прежде у Грустилова еще
были кое-какие сомнения насчет предстоящего ему образа действия, то с этой минуты они совершенно исчезли. Вечером того же дня он назначил Парамошу инспектором глуповских училищ, а другому юродивому, Яшеньке, предоставил кафедру
философии, которую нарочно для него создал в уездном училище. Сам же усердно принялся за сочинение трактата:"О восхищениях благочестивой души".
Так что, несмотря на уединение или вследствие уединения, жизнь eго
была чрезвычайно наполнена, и только изредка он испытывал неудовлетворенное желание сообщения бродящих у него в голове мыслей кому-нибудь, кроме Агафьи Михайловны хотя и с нею ему случалось нередко рассуждать о физике, теории хозяйства и в особенности о
философии;
философия составляла любимый предмет Агафьи Михайловны.
— Я думаю, — сказал Константин, — что никакая деятельность не может
быть прочна, если она не имеет основы в личном интересе. Это общая истина, философская, — сказал он, с решительностью повторяя слово философская, как будто желая показать, что он тоже имеет право, как и всякий, говорить о
философии.
Сергей Иванович еще раз улыбнулся. «И у него там тоже какая-то своя
философия есть на службу своих наклонностей», подумал он.
Она знала, что в области политики,
философии богословия Алексей Александрович сомневался или отыскивал; но в вопросах искусства и поэзии, в особенности музыки, понимания которой он
был совершенно лишен, у него
были самые определенные и твердые мнения.