Неточные совпадения
Если природа болезненна, то это
не значит, что познавать ее
не надлежит.
Лишь тогда познание будет свободно от психологизма и антропологизма,
если определяться оно будет
не трансцендентальным человеком, а трансцендентальной вселенной, т. е. церковью.
Если ценности нет,
не существует, то ценность — небытие, что тоже нехорошо.
Если вы творите совместно с Богом, то ваша философия, ваше искусство, ваша общественность
не будут рационализированы и умерщвлены, все останется живым, творческий акт будет мистичен
не только в своем источнике (в субъекте), но и в своих результатах (в объекте).
Если мир не-я переживается в опыте
не только через его действия на субъект, а и сам по себе, в своей собственной внутренней сущности, то это значит, что опыт заключает в себе также и нечувственные элементы и что связи между вещами даны в опыте.
Если действительность непосредственно воспринимается нами и непосредственно присутствует в знании, то общее в знании
не может быть истолковано номиналистически,
не может быть производным,
не есть абстракция от частных реальностей, а есть сама общая реальность.
«
Если истина есть
не копия действительности,
не символическое воспроизведение ее и
не явление ее, сообразное с законами познавательной деятельности, а сама действительность в дифференцированной форме, то критерием истины может быть только наличность самой познаваемой действительности, наличность познаваемого бытия в акте знания.
Но
если бы Лосский строил сознательно онтологическую гносеологию, он
не впал бы в тот гносеологический оптимизм, который составляет основной дефект его книги, он дал бы верное освещение проблемы лжи в восприятии мира и познании мира, что составляет для него главный камень преткновения.
Если зло и страдания жизни, смерть и ужас бытия
не являются результатом предмирного преступления богоотступничества, великого греха всего творения, свободного избрания злого пути,
если нет коллективной ответственности всего творения за зло мира, нет круговой поруки, то теодицея [Теодицеей называется проблема оправдания Бога, но само это словосочетание вызывает возражение.
Если всякое бытие имеет своим источником Божество и
если подлинное бытие в Божестве пребывает, то зло
не может корениться в бытии, то злое
не может мыслиться как бытие.
Если зло
не бытие, то это
не значит, что зла нет.
Земная жизнь человека и человечества лишилась бы всякого религиозного смысла,
если бы для каждого существа жизнь эта
не была неповторяемым делом спасения,
если допустить возможность отложить дело спасения до новых форм существования (метемпсихоз) и перенести в другие миры.
Если Сын Божий есть Логос бытия, Смысл бытия, идея совершенного космоса, то Дух есть абсолютная реализация этого Логоса, этого Смысла, воплощение этой идеи
не в личности, а в соборном единстве мира, есть обоженная до конца душа мира.
Если без Христа-Логоса история мира
не имела бы смысла и оправдания, то без Св.
Если бы Христос явился в силе и славе, как Царь, то Он
не был бы Искупителем, то спасительная жертва
не совершилась бы.
Если бы Христос явился как царь земли, то этим история мира закончилась бы, никакой дальнейшей истории
не могло бы быть.
Если творение
не блаженствует, а страдает, то в этом виновно само творение, его отпадение от Творца: план страдающего мира
не есть план Творца.
Если хоть кого-нибудь ждет гибель, то я
не могу спастись,
не имею права спастись, должен сам погибнуть — вот что говорит религия обожествленного страдания.
Если же
не по своей вине гибнет существо, то это
не есть гибель, такое существо
не погибает, такое существо, возжаждав добра и божественной жизни, всегда может спастись.
Но
если бы мы увидели того, кто окончательно и бесповоротно избрал путь зла, то он
не мог бы уже вызвать к себе никакого сострадания.
И
если свойства эти
не противны свободе и
не должны вести к принуждению и насилию, то потому только, что свобода входит в содержание христианской веры, что религия Христа исключительна в своем утверждении свободы и нетерпима в своем отрицании рабства, насилия и принуждения.
Наша эпоха
если и
не признается еще, то будет признана эпохой небывалого обострения религиозного сознания.
Если б
не было Христа, то царил бы порядок природы, в котором все множественно и повторяемо, в котором личности нет.
Если человек — медиум, через который проходят неотвратимые магические силы, которые можно расколдовать лишь путем особого знания, то он — лишь пассивная частица магического естества, он
не свободен,
не активен,
не образ и подобие Бога.
История
не имела бы религиозного, церковного смысла,
если б она
не закончилась полнотой откровения, откровения тайны творения Божьего,
если б исторический процесс
не перешел в процесс сверхисторический, в котором окончательно будет снята противоположность между земным и небесным, человечеством и Божеством.
[Потрясающий образ Иоахима из Флориды хорошо нарисован в книге Жебара «Мистическая Италия».] «
Если Третье Царство — иллюзия, какое утешение может остаться христианам перед лицом всеобщего расстройства мира, который мы
не ненавидим лишь из милосердия?» «Есть три царства: царство Ветхого Завета, Отца, царство страха; царство Нового Завета, Сына, царство искупления; царство Евангелия от Иоанна, Св.
«
Если позор нашего времени преходящий, то уничтожить его может лишь вмешательство Божье, потому что ни социализм и ни другие нелепые мечты рабочих, невежественных и озлобленных,
не могут изменить природы людей и реформировать народы.
«En route» заканчивается словами: «
Если бы, — говорит Гюисманс, думая о писателях, которых ему трудно будет
не увидеть, —
если бы они знали, насколько они ниже последнего из послушников,
если бы они могли вообразить себе, насколько божественное опьянение свинопасов траппистов мне интереснее и ближе всех их разговоров и книг!
Неточные совпадения
Я плачу…
если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Латынь из моды вышла ныне: // Так,
если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но
если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И день и ночь проводит он. // Ума
не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив,
если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. — За именье можно всегда дать эту <цену>.
Если вы
не дадите за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.