Неточные совпадения
Отдельные
части этой книги писались
в разное время и отрывками печатались
в «Вопросах философии и психологии».
Теперь отрывки эти переработаны, написаны новые
части, и все претворилось
в книгу, не систематическую, но отражающую цельное религиозно-философское миросозерцание и мирочувствие.
Малый разум функционирует как отсеченная
часть, большой разум функционирует
в цельной жизни духа.
Что
в эмпиризме заключена огромная и неопровержимая
часть истины, об этом почти не может быть спора.
В этом только смысле можно сказать, что всякая теория познания имеет онтологический базис, т. е. не может уклониться от утверждения той истины, что познание есть
часть жизни, жизни, данной до рационалистического рассечения на субъект и объект.
Большая
часть философов допускает, что
в нашем познании есть какой-то дефект, что наш познавательный механизм — не здоровый, а больной.
«Бытие» не зависит от того, что суждение изрекает свое «есть», так как эта
часть суждения готова назвать существующей и дыру
в кольце.
Бытие заболело: все стало временным, т. е. исчезающим и возникающим, умирающим и рождающимся; все стало пространственным, т. е. ограниченным и отчужденным
в своих
частях, тесным и далеким; стало материальным, т. е. тяжелым, подчиненным необходимости; все стало ограниченным и относительным, подчиненным законам логики.
Освобождение зверя с бушующим
в нем хаосом не есть освобождение человека, так как подлинный человек есть
часть божественной гармонии.
Болезнь эта прежде всего выразилась
в том, что все стало временным, т. е. исчезающим и возникающим, умирающим и рождающимся; все стало пространственным и отчужденным
в своих
частях, тесным и далеким, требующим того же времени для охватывания полноты бытия; стало материальным, т. е. тяжелым, подчиненным необходимости; все стало ограниченным и относительным; третье стало исключаться, ничто уже не может быть разом А и не-А, бытие стало бессмысленно логичным.
Бытие
в этом болезненном состоянии атомизируется, распадается на
части, и все отчужденные
части связываются насильственно, порабощаются необходимости, образуется тяжелая материя.
В этом, быть может, тайна всякого мифа, который всегда заключает
в себе
часть истины, за которым всегда скрывается некоторая реальность.
В эту простую драму не вместилась еще полная истина об участии всех существ, всех
частей сотворенного бытия
в первородном грехе.
Возможно ли сознательно преодолеть персидский дуализм, манихейское допущение двух богов, двух равносильных начал, и пантеистический монизм, отвергающий абсолютное различие между добром и злом, видящий
в зле лишь несовершенство
частей, лишь недостаточное добро?
Логическая же и грамматическая противоположность между абсолютным и относительным никакого реального соотношения за собою не скрывает.] не есть иное бытие и не есть
часть того же бытия, а есть небытие,
в духе небытия зачалось и пребывает.
Творение,
в силу присущей ему свободы, свободы избрания пути, отпало от Творца, от абсолютного источника бытия и пошло путем природным, натуральным; оно распалось на
части, и все
части попали
в рабство друг к другу, подчинились закону тления, так как источник вечной жизни отдалился и потерялся.
Дух восстанавливает творение по идее Бога, по Логосу, соборно утверждает бытие
в Боге, собирает разорванные и порабощенные грехом
части творения.
История мира протекает
в состоянии распада всех
частей и их взаимной скованности.
Космическая атмосфера богосыновства давно уже назревала
в мире,
в разных
частях мира было уже много христианского.
Все уже было
в мире по
частям, все назрело, все подготовилось, но Самого Христа еще не было.
Человечество должно было
в избранной своей
части принять внутрь себя Христа, обожить человеческую природу слиянием с Христом.
Поэтому весь гуманистический, освободительный процесс двойствен: он заключал
в себе великую правду,
часть религии богочеловечества, и великую ложь,
часть образующейся религии человеческого самообоготворения.
Так превращается гуманизм
в новую форму лжи, так исчезает мало-помалу и та
часть истины, которая
в гуманизме заключалась.
Католический разрыв церковного общества на две
части сказался еще
в том, что мир был лишен священного писания как непосредственного источника религиозной жизни и духовенство стало между Евангелием и душами человеческими.
Изредка доходили до слуха его какие-то, казалось, женские восклицания: «Врешь, пьяница! я никогда не позволяла ему такого грубиянства!» — или: «Ты не дерись, невежа, а ступай
в часть, там я тебе докажу!..» Словом, те слова, которые вдруг обдадут, как варом, какого-нибудь замечтавшегося двадцатилетнего юношу, когда, возвращаясь из театра, несет он в голове испанскую улицу, ночь, чудный женский образ с гитарой и кудрями.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий.
В поле чистом, // Луны при свете серебристом //
В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце
в ней // Забилось
чаще и сильней.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли
в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, //
В мой угол
чаще прилетай, // Не дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть //
В мертвящем упоенье света, //
В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!
С каждым годом притворялись окна
в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные
части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал
в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались
в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука
в подвалах превратилась
в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались
в пыль.
Учителей у него было немного: большую
часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел
в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Частями стал выказываться господский дом и наконец глянул весь
в том месте, где цепь изб прервалась и наместо их остался пустырем огород или капустник, обнесенный низкою, местами изломанною городьбою.