Неточные совпадения
Эта незыблемая, непоколебимая вера
в то, что истина дана
в мистическом восприятии, что нельзя двигаться, нельзя подниматься, не имея под
собой твердыни божественного, не имея благодатной помощи, будучи оставленным и покинутым, от вселенской души отрезанным, определяет характер изложения этой книги.
Я не чувствую
себя покинутым
в познании бытия, и гносеология моя не есть гносеология покинутости.
Кант оставил познающего с самим
собою, гениально формулировал его оторванность от бытия, от действительности, от реальности и искал спасения
в практическом разуме.
Критерий истины стали искать внутри самого познающего субъекта,
в его отношении к
себе, а не к бытию.
Религиозная вера всегда есть освобождение и спасение, только
в этом ее смысл, и все, что связывает
себя с религиозной верой,
в ней ищет питания, все то освобождается и спасается.
Прагматизм знаменует
собой кризис отвлеченного идеала знания, кризис гносеологии, кризис рационализма и интеллектуализма, возвращение к знанию, введенному
в жизненную полноту.
Поэтому протестантизм перенес центр тяжести жизни и познания
в субъективный мир человека,
в изолированную, предоставленную
себе душу.
А с другой стороны, философия и гносеология выяснили, что наука сама
себя не может обосновать, не может укрепить
себя в пределах точного знания.
Человек остался одиноким сам с
собой, перед бездной пустоты, отрезанным от живой конкретности, и ему осталось лишь постулировать утешительное, лишь субъективно воссоздавать утерянную божественность
в мире.
Само
собою разумеется, что слово «видимый» и «невидимый» нужно понимать всеобъемлюще, не
в смысле зрительного восприятия и не
в смысле внешнего восприятия, а
в смысле принудительной данности или отсутствия принудительной данности.
Они не отдают
себе отчета
в том, на чем покоится вся их работа.
Кант так далеко заходит
в своем рационализме, что для него вся действительность, все живое бытие есть продукт знания, мышления: мир созидается категориями субъекта, и ничто не
в силах из этих тисков освободиться, ничего не является само по
себе, независимо от того, что навязывается субъектом.
В критицизме формулируется потеря путей к бытию, к живым реальностям,
в критицизме познающий субъект остается сам с
собой и из
себя все должен воссоздать.
Гносеология сама по
себе не
в силах разрешить этого вопроса; она может лишь констатировать, что знание всегда упирается
в веру, дальнейшее же углубление возможно лишь для метафизики.
Актом нашей умопостигаемой воли,
в таинственной глубине бытия, до времени, предмирно совершили мы избрание этого мира, поверили
в него, определили
себя к бытию
в данной действительности, связались с этим миром тысячами нитей.
Воля наша связала
себя с так называемой «действительностью», и все
в этой действительности кажется нам достоверным и твердым.
В дерзновении веры человек как бы бросается
в пропасть, рискует или сломать
себе голову, или все приобрести.
Нужно совершить переизбрание, избрать новый объект любви, т. е. отречься от старой любви к данной действительности, уже мне гарантированной, мне навязанной, сбросить с
себя ветхого человека и родиться к новой жизни
в новой, иной действительности.
Нужно распластаться
в акте веры, отречься от
себя, тогда поднимаешься, тогда обретаешь высший разум.
В вере индивидуальный малый разум отрекается от
себя во имя разума божественного и дается универсальное, благодатное восприятие.
Это и значит, что
в «безумии»,
в отречении от малого разума есть стяжание
себе большого разума, а
в «мудрости мира сего»,
в торжестве малого разума отсутствует большой разум, есть «безумие перед Богом».
Вера есть раскрытие
в своем «я» иного, божественного, выход из «я» и отдавание
себя высшему.
Представим
себе эту комнату;
в ней даны такие-то силы и действуют закономерно.
Но представим
себе, что стены разбиты и ворвались
в эту комнату силы иного, трансцендентного по отношению к ней мира, силы, отличные от действующих
в этом помещении.
Другим соблазном оторванного познающего субъекта является желание признать
себя творцом бытия, увидеть
в действительности как бы копирование самого
себя.
В ней нет ничего трансцендентального, все исходит из фактической данности, на которой она произвольно захотела
себя ориентировать.
Прагматизм порывает с отвлеченным познанием, пытается восстановить связь познания с жизнью, вновь превратить познание
в функцию жизни — он знаменует
собою кризис рационалистической философии.
Я могу объективировать
себя лишь
в качестве рационалиста.
Субъект искал объекта, а нашел лишь самого
себя в формальной своей бессодержательности, мышление устремлялось к бытию, а погрузилось лишь
в свои собственные состояния, знание обращалось к живому, а находило мертвое, опосредственное.
И это поистине революционная точка зрения, знаменующая
собой переворот
в теории знания, так как большая дорога
в развитии теории знания вела до сих пор к все большему и большему разобщению между субъектом и объектом и полному отрицанию возможности овладеть бытием, добиться присутствия
в знании самой действительности.
Связь между S и P вовсе не производится и даже не воспроизводится познающим субъектом, она просто констатируется
в восприятии ввиду того, что наличный объект S без всякого содействия со стороны познающего субъекта влечет за
собой наличность также и объекта P, и для обнаружения этой связи
в чистой форме нужен только анализ восприятия».
Эта наличность несомненна
в том случае, когда содержание познания «дано» мне, а не произведено деятельностью, которая чувствуется мною как «мое» субъективное усилие, когда содержание знания присутствует и развивается
в акте знания само
собою, а я только следую за ним, сосредоточивая на нем внимание и дифференцируя его путем сравнения».
Только
в приобщении к Абсолютному Разуму постигается смысл целого, Логос как бы сам
себя сознает и познает.
В дальнейшем своем развитии Лосский поставил
себе целью преодолеть преграды между монадами, которых не могла преодолеть лейбницевская школа.
Но
в эпоху ложного субъективизма так же мало находит человек самого
себя, так же мало утверждает свою личность, спасает свою индивидуальность, как и
в эпоху ложного объективизма.
Всякое существо, сбрасывая с
себя пыль рационалистической рефлексии, касается бытия, непосредственно стоит перед его глубиной, сознает его
в той первичной стихии,
в которой мышление неотделимо от чувственного ощущения.
Логическая же и грамматическая противоположность между абсолютным и относительным никакого реального соотношения за
собою не скрывает.] не есть иное бытие и не есть часть того же бытия, а есть небытие,
в духе небытия зачалось и пребывает.
Никакой своей цели, своего нового бытия дух зла не мог выдумать, так как вся полнота бытия заключена
в Боге; выдумка его могла быть лишь ложью, лишь небытием, выдавшим
себя за бытие, лишь карикатурой.
Сама по
себе материя не есть зло, и не
в ней источник зла.
Вера
в естественное бессмертие сама по
себе бесплодна и безотрадна; для этой веры не может быть никакой задачи жизни и самое лучшее поскорее умереть, смертью отделить душу от тела, уйти из мира.
Чтобы заслужить бессмертие, нужно жить, а не умирать; нужно на земле,
в земной человеческой истории совершить дело спасения; нужно связать
себя с историей вселенной, идти к воскресению, утверждать плоть
в ее нетленности, одухотворять ее.
В высшем смысле свободна лишь человеческая природа, соединенная с божеской, обоженная; отпавшая от божеской и обожествившая
себя — она порабощена необходимости естественного порядка и обессилена.
Но грех потому искупляется, и мир-дитя потому имеет оправдание, что
в нем рождается совершенное, божественное, равное Отцу дитя-Христос, что
в нем является Логос во плоти и принимает на
себя грехи мира, что дитя-Христос жертвует
собой во имя спасения дитяти-мира.
Отец возвращает
себе творение через Сына, а Сын пребывает
в творении через Духа.
Все монады, из которых состоит творение, сами избрали свою судьбу
в мире, свободно определили
себя к бытию
в мире, подчиненном необходимости и тлению.
Человек ввергся
в стихию звериного хаоса и мучительной историей, трудовым развитием, длительным процессом творчества должен выйти из этого зверино-хаотического состояния, очеловечиться, стать во весь свой рост, освободиться из плена для нового и окончательного избрания
себе бытия
в Боге или небытия вне Бога.
В Ветхом Завете и язычестве Бог открывается человеку как Сила, но он еще не Отец; люди сознают
себя не детьми Бога, а рабами; отношение к Богу основано не на любви и свободе, и на насилии и устрашении.
Личность утеряла
себя в грехе; самоутверждение привело к ее гибели; индивидуальность подчинилась стихии рода.
Только религиозное восприятие
в силах решить вопрос, кто Христос и
в чем «сущность» христианства; историческое исследование и философское умозрение само по
себе бессильно установить религиозный факт.
Сам Христос свидетельствует о
Себе, и свидетельства этого не
в силах побороть все слабости христианина.
Неточные совпадения
Богат, хорош
собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди
в чертог ко мне златой!..
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий.
В поле чистом, // Луны при свете серебристом //
В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед
собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце
в ней // Забилось чаще и сильней.
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив, //
В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть
себя! // Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, // Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она
в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: //
Себя на суд вам отдаю.