Весь опыт новой философии громко свидетельствует о том, что проблемы реальности, свободы и личности могут быть истинно поставлены и истинно решены лишь для посвященных в тайны христианства, лишь в
акте веры, в котором дается не призрачная, а подлинная реальность и конкретный гнозис.
Для данного мира действительности, мира видимого, объекта знания, волевой акт свободного избрания, т. е.
акт веры, уже совершен, совершен в таинственной глубине бытия; для мира же иного, мира невидимых вещей, мы вновь должны совершить акт свободного волевого избрания, избрания того мира предметом своей любви, т. е. акт веры.
Другими словами,
акт веры приносит с собой и оставляет за собой, как свой след в сознании, индивидуальном и коллективном, суждение не только экзистенциальное, но и содержательное, — впрочем, чисто экзистенциальное суждение без всякой содержательности было бы даже невозможно, ибо было бы бессубъектно.
Неточные совпадения
С другой стороны, он вместе с многими другими (как впоследствии и Фихте) спасался от Канта в противоположную крайность, в философию
веры Якоби, в которой истинные черты религиозной
веры стирались чрезмерно широким ее применением во всех познавательных
актах.
И этот незримо совершающийся в душе жертвенный
акт, непрерывная жертва
веры, которая говорит неподвижной каменной горе: ввергнись в море, и говорит не для эксперимента, а лишь потому, что не существует для нее эта каменность и неподвижность мира, — такая
вера есть первичный, ничем не заменимый
акт, и лишь он придает религии ореол трагической, жертвенной, вольной отдачи себя Богу.
Тайна и есть трансцендентное, она может приоткрываться лишь в меру вхождения трансцендентного в имманентное,
актом самообнаружения, откровения трансцендентного [В этом смысле дается определение
веры у св. Максима Исповедника (Diversa capita ad theologiam et oeconomiam spectantia, centena II, 12–13, Migne, patr. curs. compl., ser. gr.
Но единственный в своем роде пример такого соединения ноуменального и исторического, мифа и истории, несомненно представляют евангельские события, центром которых является воплотившийся Бог — Слово, Он же есть вместе с тем родившийся при Тиверии и пострадавший при Понтии Пилате человек Иисус: история становится здесь непосредственной и величайшей мистерией, зримой очами
веры, история и миф совпадают, сливаются через
акт боговоплощения.
Вот почему, вообще говоря, так трудно определить момент уверования или утраты
веры, ибо и действительности уверование всегда и непрерывно вновь совершается, есть единый растянутый во времени
акт, и всегда неверие, как темная трясина, подстерегает каждое неверное движение, каждое колебание на пути
веры [Отсюда следует, между прочим, в какой иллюзии находятся некоторые протестантские секты (баптисты, методисты), внушающие последователям своим умеренность в их совершившейся уже спасенности; и насколько мудрее и здесь оказывается православие, которое остерегает от этой уверенности как гибельной иллюзии («прелести»), указывая на необходимость постоянной борьбы с миром, «списания», но не «спасенности».].