Неточные совпадения
Я думаю, что нынешний исторический день совершенно опрокидывает и славянофильские, и западнические платформы и обязывает нас к
творчеству нового самосознания и новой
жизни.
Цель
жизни народов — не благо и благополучие, а
творчество ценностей, героическое и трагическое переживание своей исторической судьбы.
В России с самых противоположных точек зрения проповедуется аскетическое воздержание от идейного
творчества, от
жизни мысли, переходящей пределы утилитарно нужного для целей социальных, моральных или религиозных.
Творчество национальных культур и типов
жизни не терпит внешней, принудительной регламентации, оно не есть исполнение навязанного закона, оно свободно, в нем есть творческий произвол.
Творчества и истории нет без моментов страдания и боли, без жертвы благом непосредственной
жизни.
Россия и Германия борются за свои места в мировой
жизни и мировой истории, за преобладание своего духа, за
творчество своих ценностей, за свое движение.
Для Толстого частная, растительно органическая
жизнь всегда реальнее и существеннее, чем
жизнь духовная, чем презираемое им культурное
творчество, чем «науки и искусства».
Конфликт создается ложными притязаниями науки на верховенство над человеческой
жизнью, на способность авторитетно разрешать вопросы религии, философии, морали, на способность давать директивы для
творчества духовной культуры.
Много раз говорилось, что
творчество ценностей совсем не нужно для спасения души в вечной
жизни.
Великий творец всегда индивидуален, никому и ничему не подчинен и в своем индивидуальном
творчестве выражает дух народа; он даже гораздо более выражает дух своего народа, чем сам народ в своей коллективной
жизни.
И вот что самое важное: в «коллективистичную» эпоху происходит не только социализация и коллективизация экономической и политической
жизни, но и совести, мысли,
творчества, экстериоризации совести, т. е. перенесение ее из глубины человека, как духовного существа, вовне, на коллектив, обладающий авторитарными органами.
Творчество же принадлежит к целям
жизни, оно принадлежит к царству свободы, т. е. к царству Духа.
Новая религиозная душа войдет в Церковь не для отрицания
творчества жизни, а для ее освящения; с ней войдет весь пережитой опыт, все подлинные мирские богатства.
Неточные совпадения
— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины), даже если наука и
жизнь противоречат ему.] мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном
творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
Я сохраню, впрочем, эти листки: может быть… Нет, не хочу обольщать себя неверной надеждой!
Творчество мое не ладит с пером. Не по натуре мне вдумываться в сложный механизм
жизни! Я пластик, повторяю: мое дело только видеть красоту — и простодушно, «не мудрствуя лукаво», отражать ее в создании…
— Боюсь, не выдержу, — говорил он в ответ, — воображение опять запросит идеалов, а нервы новых ощущений, и скука съест меня заживо! Какие цели у художника?
Творчество — вот его
жизнь!.. Прощайте! скоро уеду, — заканчивал он обыкновенно свою речь, и еще больше печалил обеих, и сам чувствовал горе, а за горем грядущую пустоту и скуку.
Очнувшись, со вздохом скажешь себе: ах, если б всегда и везде такова была природа, так же горяча и так величаво и глубоко покойна! Если б такова была и
жизнь!.. Ведь бури, бешеные страсти не норма природы и
жизни, а только переходный момент, беспорядок и зло, процесс
творчества, черная работа — для выделки спокойствия и счастия в лаборатории природы…
Годы моей
жизни в Париже–Кламаре были для меня эпохой усиленного философского
творчества.