Неточные совпадения
Начнется же
он с покаяния и с искупления грехов,
за которые посланы нам страшные испытания.
И самым коренным грехом славянофильства было то, что природно-исторические черты русской стихии
они приняли
за христианские добродетели.
Славянофилы и Достоевский всегда противополагали внутреннюю свободу русского народа,
его органическую, религиозную свободу, которую
он не уступит ни
за какие блага мира, внутренней несвободе западных народов,
их порабощенности внешним.
У
него два лика: один обращен к охранению, к закрепощению национально-религиозного быта, выдаваемого
за подлинное бытие, — образ духовной сытости, а другой лик — пророческий, обращенный к граду грядущему, — образ духовного голода.
И если отрадно иметь писателя, столь до конца русского, и поучительно видеть в
нем обнаружение русской стихии, то и страшно становится
за Россию, жутко становится
за судьбу России.
«Пятном на славянофильстве было то, что
они за официальностью не видели сердца, которое всегда билось.
Он никогда не возьмет на себя ответственности
за все сказанное
им в книге о войне.
Именно те, кого Горький называет неудачным термином «богоискатели», вот уже много лет пытаются перенести центр тяжести внутрь человека, в
его глубину, и возложить на личность человеческую огромную ответственность
за жизнь.
И даже в эту страшную войну, когда русское государство в опасности, нелегко русского человека довести до сознания этой опасности, пробудить в
нем чувство ответственности
за судьбу родины, вызвать напряжение энергии.
Огромная, превратившаяся в самодовлеющую силу русская государственность боялась самодеятельности и активности русского человека, она слагала с русского человека бремя ответственности
за судьбу России и возлагала на
него службу, требовала от
него смирения.
В награду
за добродетель смирения
ему все давалось и все разрешалось.
Самые правые русские славянофилы и самые левые русские народники (к
ним за редкими исключениями нужно причислить по душевному складу и русских социал-демократов, непохожих на своих западных товарищей) одинаково восстают против «отвлеченной мысли» и требуют мысли нравственной и спасающей, имеющей существенное практическое применение к жизни.
Империализм, как бы ни были часто низменны
его мотивы и дурны
его приемы, все же выводит
за грани замкнутого национального существования,
он выводит
за границы Европы в мировую ширь,
за моря и океаны, объединяет Восток и Запад.
Империализм с
его колониальной политикой есть современный, буржуазный способ универсализации культуры, расширения цивилизации
за пределы Европы,
за моря и океаны.
Колониальная политика, борьба
за господство на море, борьба
за рынки — вот что занимает современный империализм, вот
его приемы и методы универсального могущества.
И все-таки нельзя отрицать значения империализма, как выхода
за пределы Европы и чисто европейской цивилизации, нельзя отрицать
его внешней, материальной, географической миссии.
Об этом
за несколько лет до войны с большим подъемом говорил Крэмб в лекциях «Германия и Англия», хотя трудно согласиться с
его идеализацией германского империализма.
Они знают, что война есть великое зло и кара
за грехи человечества, но
они видят смысл мировых событий и вступают в новый исторический период без того чувства уныния и отброшенности, которое ощущают люди первого типа, ни в чем не прозревающие внутреннего смысла.
Я верю, что и лучшие из немцев, наиболее тонкие из
них, пережили минуты страха
за судьбу Парижа.
И в
нем есть шипучесть и искристость, легкость, непостижимая в тяжелой буржуазной жизни современного города, веселость, странная при такой мучительной борьбе
за существование.
Жутко
за Париж и хочется помочь
ему.
Германизм хотел бы навеки закрепить мировое главенство Центральной Европы,
он стремится распространить свое влияние на Восток, в Турцию и Китай, но мешает настоящему выходу
за пределы Европы и замкнутой европейской культуры.
Нравственно достойнее на себя взять ответственность
за зло войны, а не возлагать
его целиком на другого.
Русский человек, усомнившись в своих исключительных нравственных качествах и признав некоторые качества
за врагом, начинает думать, что и воевать-то не стоит, — у
него слабеет воля,
он уже не имеет пафоса.
Но
они не согласны возложить на себя ответственность
за новые перераспределяющие движения,
за новую боль исторического созидания.
Можно допустить, что Сам Бог предоставляет своим Народам свободу в постановке динамических исторических задач и в
их выполнении, не насилует
их, когда
они борются
за творчество более высоких ценностей.
Социал-демократы не верят в абсолютное, — в философии, в религии
они всегда
за относительное.
Истинное народное самоуправление должно возложить ответственность
за судьбу общественности на человека и
его силу, на народ.
В природной органической жизни дух и плоть еще не дифференцированы, но означает это не высшее состояние духа, а элементарное
его состояние, всегда связанное с тяжелой борьбой
за существование и злым принуждением.
Можно сказать, что существование Бога есть хартия вольностей человека, есть внутреннее
его оправдание в борьбе с природой и обществом
за свободу.
Можно установить четыре периода в отношении человека к космосу: 1) погружение человека в космическую жизнь, зависимость от объектного мира, невыделенность еще человеческой личности, человек не овладевает еще природой,
его отношение магическое и мифологическое (примитивное скотоводство и земледелие, рабство); 2) освобождение от власти космических сил, от духов и демонов природы, борьба через аскезу, а не технику (элементарные формы хозяйства, крепостное право); 3) механизация природы, научное и техническое овладение природой, развитие индустрии в форме капитализма, освобождение труда и порабощение
его, порабощение
его эксплуатацией орудий производства и необходимость продавать труд
за заработную плату; 4) разложение космического порядка в открытии бесконечно большого и бесконечно малого, образование новой организованности, в отличие от органичности, техникой и машинизмом, страшное возрастание силы человека над природой и рабство человека у собственных открытий.
Ганди был, конечно в духовном смысле слова, более революционным, чем коммунисты, но
его убили именно
за эту духовную революционность.
Для того, чтобы человек боролся
за свободу, нужно, чтобы свобода в
нем уже была, чтобы внутренно
он не был рабом.
Им кажется и
им это внушают, что
они борются
за экономические блага, которые признают первоосновой жизни, но тем самым
они должны бороться
за свободу.
Наибольшую трудность для общения мысли создает то, что марксизм не хочет видеть
за классом человека,
он хочет увидать
за каждой мыслью и оценкой человека класс с
его классовыми интересами.
Рабочий класс реально существует,
он действительно эксплуатирован, и
он ведет борьбу
за свои насущные интересы.
В первых тезисах о Фейербахе
он решительно критикует материалистов прошлого
за то, что
они стоят на точке зрения объекта и вещи, а не субъекта и человеческой активности.
Моральное противоречие заключалось в том, что Маркс осудил капиталистический строй с точки зрения общечеловеческой, универсальной морали, осудил
его за бесчеловечность,
за превращение человека в вещь.
Он признал религию опиумом для народа, потому что видел в ней одно из главных препятствий для борьбы
за лучший социальный строй.
Почему
их осуществление — а осуществление
их возможно — совсем не есть осуществление того, к чему стремились и
за что боролись, принося страшные жертвы?
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли
он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Он знак подаст — и все хлопочут; //
Он пьет — все пьют и все кричат; //
Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так,
он хозяин, это ясно: // И Тане уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали:
он к дверям идет.
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший
за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, //
Он постепенно костенеет, // Когда
он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Но в
них не видно перемены; // Всё в
них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А
он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет
за двух.
Но я отстал от
их союза // И вдаль бежал… Она
за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.