Неточные совпадения
Таков был Сковорода — странник-мудрец из народа
в XVIII
веке.
Такое мессианское сознание было
в Германии
в начале XIX
века.
Он не мог противостоять потоку националистической реакции 80-х годов, не мог противостоять потоку декадентства
в начале XX
века, не мог противостоять революционному потоку 1905 г., а потом новому реакционному потоку, напору антисемитизма
в эпоху Бейлиса, наконец, не может противостоять могучему потоку войны, подъему героического патриотизма и опасности шовинизма.
Россия совмещает
в себе несколько исторических и культурных возрастов, от раннего средневековья до XX
века, от самых первоначальных стадий, предшествующих культурному состоянию, до самых вершин мировой культуры.
Это —
веками воспитанный дуализм, вошедший
в плоть и кровь, особый душевный уклад, особый путь.
Душа Франции средневековья и Франции XX
века — одна и та же национальная душа, хотя
в истории изменилось все до неузнаваемости.
Так
в Германии
в начале XIX
века духовный национальный подъем у Фихте переступил свои границы и превратился
в германский мессианизм.
В XIX и XX
веках мессианские и националистические переживания переплетаются, смешиваются и незаметно переходят друг
в друга.
Нужно помнить, что национализм — явление новое, он развился лишь
в XIX
веке, он пришел на смену средневековому и древнеримскому универсализму.
Идея всемирной империи проходит через всю историю и доходит до XX
века, когда она теряет свой священный характер (Священная Римская империя) и приобретает основу
в значительной степени торгово-промышленную.
То, что представлялось сознанию второй половины XIX
века единственным существенным
в жизни человечества, все то оказалось лишь поверхностью жизни.
В современном империализме, который я называю «буржуазным»
в отличие от «священного» империализма прежних
веков [См. мою статью: Империализм священный и империализм буржуазный.
Англия XIX
века не
в силах была родить Рамакришну, которого родила Индия.
Перед XX
веком мировая война поставит задачу выхода культуры из Европы
в мировые пространства всей поверхности земного шара.
Европейская политика XVIII и XIX
веков в значительной степени была направлена на то, чтобы не допустить Россию к Константинополю, к проливам, к морям и океанам.
Не напрасно и не случайно русская мысль
в течение всего XIX
века вращалась вокруг споров славянофильства и западничества.
В XIX
веке мироощущение и миросознание передовых слоев человечества было окрашено
в ярко социальный цвет.
XX
век выдвинет такие космические задачи
в сфере творческого труда над природой,
в области производства и техники, о каких XIX
век со всеми своими открытиями не мог и мечтать, не мог и подозревать.
Все социальные учения XIX
века были лишены того сознания, что человек — космическое существо, а не обыватель поверхностной общественности на поверхности земли, что он находится
в общении с миром глубины и с миром высоты.
Это не есть от
века предрешенное, уже
в онтологическом порядке осуществленное преимущество России, это — стоящая перед нами свободная творческая задача грядущей жизни.
Но это не гуманизм эпохи Возрождения, это — гуманизм, доведенный
в XIX
веке до своих последних выводов, соединившийся с позитивизмом, отвергнувший все ценности, кроме человеческого блага.
Рост техники во вторую половину XIX
века — одна из величайших революций
в истории человечества.
Русские социологи 70-х годов XIX
века, критиковавшие натурализм
в социальных науках, утверждали субъективный метод
в социологии и этим вызывали насмешки марксистов, которые считали себя объективистами, хотя и ошибочно [Н. Михайловский и П. Лавров.].
В этом отношении XIX
век был великим
веком.
Нельзя без волнения читать эти строки: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, к нему не зарастет народная тропа…» «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой…» «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что
в мой жестокий
век восславил я Свободу и милость к падшим призывал».
Маркса нужно понимать
в том смысле, что он считал определяемость всей жизни человека экономикой скорее злом прошлого, чем истиной на
веки веков.
Материализм Маркса должен быть понят
в умственной атмосфере 40-х годов прошлого
века, как реакция против отвлеченного идеализма.
В этом поклонении науке они принадлежат XIX, а не XX
веку.
Противоречивость марксизма отчасти связана с тем, что он есть не только борьба против капиталистической индустрии, но и жертва его, жертва той власти экономики над человеческой жизнью, которую мы видим
в обществах XIX и XX
века.
Ошибка эволюционной теории XIX
века заключалась
в том, что она выводила субъект развития из самого развития.
Гёррес, написавший
в первой половине XIX
века многотомное сочинение о мистике, предлагает различать мистику божественную, мистику натуральную и мистику дьявольскую.
В прошлом можно установить три типа мистики: мистика индивидуального пути души к Богу, это наиболее церковная форма; мистика гностическая, которую не следует отождествлять с гностиками-еретиками первых
веков, эта мистика обращена не к индивидуальной только душе, но также к жизни космической и божественной; мистика пророческая и мессианская — это мистика сверхисторическая и эсхатологическая, предела конца.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати
веков кумир!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, //
В которых отразился
век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим
в действии пустом.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый
век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой
век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я
в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю:
век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…