Неточные совпадения
Я пережил три войны, из которых две могут быть названы мировыми, две революции
в России, малую и большую, пережил духовный ренессанс начала ХХ
века, потом русский коммунизм, кризис мировой культуры, переворот
в Германии, крах Франции и оккупацию ее победителями, я пережил изгнание, и изгнанничество мое не кончено.
В послевоенном, теперь нужно сказать довоенном, поколении нет ни одной оригинальной мысли, оно живет искажениями и отбросами мысли XIX
века.
Но у меня не было того, что называют культом вечной женственности и о чем любили говорить
в начале XX
века, ссылаясь на культ Прекрасной Дамы, на Данте, на Гёте.
В конце концов под обвинение
в романтизме подпадало все, что было значительного, талантливого, оригинального
в мировой литературе и мысли новых
веков, особенно XIX
века, ненавистного для врагов романтизма.
Некоторые религиозные течения начала XX
века делали вид, что они пребывают
в наивной, докритической стихии, имитировали народный примитивизм.
Мой иррационализм или сверхрационализм прошел через «просвещение», не
в смысле французских течений XVIII
века, а
в смысле Канта, который формулировал вечную правду «просвещения» и с ней связывал свое учение об автономии.
Я почувствовал
в себе веяние духа, которое
в начале XX
века создало русский культурный ренессанс.
Я погрузился
в очень напряженную и сгущенную атмосферу русского культурного ренессанса начала XX
века.
Уже
в конце XIX
века у нас были течения, обнаружившие разрыв с традиционным материализмом и позитивизмом интеллигенции, с утилитаризмом
в искусстве.
Но был ослаблен социально-этический элемент, столь сильный
в XIX
веке.
В ренессансе начала XX
века было слишком много языческого.
Пафос свободы и пафос личности, то есть,
в конце концов, пафос духа, я всегда противополагал господствующей
в начале XX
века атмосфере.
Творческий подъем
в литературе начала XX
века обогатил меня новыми темами, усложнил мою мысль.
Именно
в начале XX
века появились у нас люди двоящихся мыслей.
Несчастье культурного ренессанса начала XX
века было
в том, что
в нем культурная элита была изолирована
в небольшом круге и оторвана от широких социальных течений того времени.
Русские люди того времени жили
в разных этажах и даже
в разных
веках.
Хомяков и славянофилы, Вл. Соловьев, Достоевский, народные социалисты, религиозно-общественные течения начала XX
века, Н. Федоров,
В. Розанов,
В. Иванов, А. Белый, П. Флоренский — все против индивидуалистической культуры, все ищут культуры коллективной, органической, «соборной», хотя и по-разному понимаемой.
Русский культурный ренессанс начала
века был одной из самых утонченных эпох
в истории русской культуры.
Раскол, характерный для русской истории, раскол, нараставший весь XIX
век, бездна, развернувшаяся между верхним утонченным культурным слоем и широкими кругами, народными и интеллигентскими, привели к тому, что русский культурный ренессанс провалился
в эту раскрывшуюся бездну.
Произошло столкновение с ультрареакционным течением
в эмиграции, с консервативно-традиционным и клерикальным православием, не желающим знать всего творческого движения религиозной мысли начала XX
века, с реставрационной политикой, вожделеющей утерянного привилегированного положения.
Но последствия творческого духовного подъема начала XX
века не могут быть истреблены, многое осталось и будет
в будущем восстановлено.
У меня было отталкивание и антипатия к религиозному освящению «плоти», которое было так популярно
в течениях начала XX
века.
Это космическое прельщение прельщало и соблазняло многих
в начале XX
века.
Меня связывала со многими представителями русской религиозной мысли начала XX
века великая надежда, что возможно продолжение откровения
в христианстве, новое излияние Духа Святого.
Все захотели быть приобщенными к истинному розенкрейцерству, как это было у нас
в масонских течениях конца XVIII и начала XIX
века.
В десятые годы XX
века в России многие культурные, но творчески бессильные молодые люди более всего мечтали о том, чтобы быть приобщенными к тайне розенкрейцерства.
В 30 годы она носила шеллингианский характер,
в 60 годы нигилистический,
в 70 годы народнический,
в 90 годы марксистский,
в начале XX
века она приобретала окраску «декадентскую»,
в десятые годы XX
века она делалась антропософической и оккультической.
А. Белый характерен для разных течений начала
века, потому что он не мог оставаться
в чистой литературе и
в эстетическом сознании, его символизм носил мистический и оккультический характер, он отражал все духовные настроения и искания эпохи.
Я заметил, что Бёме у нас с начала XIX
века просочился
в народную среду.
Проблема нового религиозного сознания
в христианстве для меня стояла иначе, иначе формулировалась, чем
в других течениях русской религиозной мысли начала XX
века.
Во мне есть та взволнованность души, та проблематичность ума, те конфликты и антиномии, которые обнаружились во вторую половину XIX
века и
в начале XX.
Бывали и все видные протестанты — пастор Бегнер, глава протестантских церквей Франции, профессор Лесерер, ортодоксальный кальвинист, единственный, кажется, ортодоксальный кальвинист, который и по своей внешности, и по своему мышлению производил впечатление человека, уцелевшего от 16
века; Вильфред Моно, представитель религиозно и социально радикального течения
в протестантизме.
В XIX
веке в русском человеке была какая-то нелепость, но были и неограниченные возможности.
Когда я оказался
в изгнании на Западе, то застал интеллектуальную Европу,
в преобладающих ее течениях,
в состоянии реакции против романтизма и против XIX
века вообще.
Этому соответствовало необыкновенное развитие романа
в XIX
веке и расцвет музыки.
В XIX
веке, во многом ограниченном и полном иллюзий, была выношена идея человечности.
Для настроений XX
века огромное значение имели люди профетического склада
в XIX
веке — Достоевский и Кирхегардт, по-другому Ницше.
Я ранен не менее К. Леонтьева уродством демократического
века и тоскую по красоте, которой было больше
в столь несправедливом прошлом.
Из книг другого типа: «Судьба человека
в современном мире», которая гораздо лучше формулирует мою философию истории современности, чем «Новое средневековье», и «Источники и смысл русского коммунизма», для которой должен был много перечитать по русской истории XIX
века, и «Русская идея».
Средний гуманный человек XIX
века не поступил бы так жестоко с девами, не наполнившими своих светильников маслом, с не приумножившим талантов, как хозяин
в притчах.
Лишь изредка происходил прорыв к действительному самопознанию, например,
в «Исповеди» блаженного Августина, у Паскаля, у Амиеля, у Достоевского, у Кирхегардта, у людей XIX и XX
века, экзальтировавших субъект-личность на счет подавлявшей ее объективации.
Роман, раскрывшийся вполне лишь
в XIX
веке, был настоящим путем самопознания человека, и этим он приобретает философское значение.
В конце XIX и начале XX
века считали огромным достижением
в познании человека,
в понимании писателей и разгадки написанных ими книг, когда открыли, что человек может скрывать себя
в своей мысли и писать обратное тому, что он
в действительности есть.
Я принадлежу к тому типу людей и к той небольшой части поколения конца XIX и начала XX
века,
в которой достиг необычайной остроты и напряженности конфликт личности, неповторимой индивидуальности, с общим и родовым.
В какой-то точке я более соприкасался с Л. Шестовым, чем с другими русскими мыслителями начала XX
века, хотя между нами была и большая разница.
Учение М. Штирнера о «единственном и его собственности» можно признать бледным отражением и вырождением
в материалистическом
веке идей германской мистики.
Но русская литература начала XX
века при перечитывании вызывает во мне разочарование,
в ней мало вечно пребывающего, она слишком связана с временем, с годами.
В официальной церковности,
в высшей церковной иерархии преобладает консервативное направление, желание вернуться к 16 и 17
веку.
Духовное движение, которое существовало и
в России и
в Европе
в конце XIX и начале XX
века, оттеснено.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати
веков кумир!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, //
В которых отразился
век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим
в действии пустом.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый
век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой
век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я
в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю:
век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…