Неточные совпадения
Старинная мебель из кунсткамеры прежнего владельца доживала свой
век в этой ссылке; я с любопытством бродил из комнаты
в комнату, ходил вверх, ходил вниз, отправлялся
в кухню.
Разве он унес с собой
в могилу какое-нибудь воспоминание, которого никому не доверил, или это было просто следствие встречи двух вещей до того противоположных, как восемнадцатый
век и русская жизнь, при посредстве третьей, ужасно способствующей капризному развитию, — помещичьей праздности.
Наш
век не производит более этих цельных, сильных натур; прошлое столетие, напротив, вызвало их везде, даже там, где они не были нужны, где они не могли иначе развиться, как
в уродство.
Атеизм Химика шел далее теологических сфер. Он считал Жофруа Сент-Илера мистиком, а Окена просто поврежденным. Он с тем пренебрежением, с которым мой отец сложил «Историю» Карамзина, закрыл сочинения натурфилософов. «Сами выдумали первые причины, духовные силы, да и удивляются потом, что их ни найти, ни понять нельзя». Это был мой отец
в другом издании,
в ином
веке и иначе воспитанный.
Собственно мистический характер зодчество теряет с
веками Восстановления. Христианская вера борется с философским сомнением, готическая стрелка — с греческим фронтоном, духовная святыня — с светской красотой. Поэтому-то храм св. Петра и имеет такое высокое значение,
в его колоссальных размерах христианство рвется
в жизнь, церковь становится языческая, и Бонаротти рисует на стене Сикстинской капеллы Иисуса Христа широкоплечим атлетом, Геркулесом
в цвете лет и силы.
Видеть себя
в печати — одна из самых сильных искусственных страстей человека, испорченного книжным
веком. Но тем не меньше решаться на публичную выставку своих произведений — нелегко без особого случая. Люди, которые не смели бы думать о печатании своих статей
в «Московских ведомостях»,
в петербургских журналах, стали печататься у себя дома. А между тем пагубная привычка иметь орган, привычка к гласности укоренилась. Да и совсем готовое орудие иметь недурно. Типографский станок тоже без костей!
Уцелев одна из всей семьи, она стала бояться за свою ненужную жизнь и безжалостно отталкивала все, что могло физически или морально расстроить равновесие, обеспокоить, огорчить. Боясь прошедшего и воспоминаний, она удаляла все вещи, принадлежавшие дочерям, даже их портреты. То же было после княжны — какаду и обезьяна были сосланы
в людскую, потом высланы из дома. Обезьяна доживала свой
век в кучерской у Сенатора, задыхаясь от нежинских корешков и потешая форейторов.
Впрочем, напомним
в защиту княгини, что это уродливое отдаление всего печального было гораздо больше
в ходу у аристократических баловней прошлого
века, чем теперь.
Одни сухие и недаровитые натуры не знают этого романтического периода; их столько же жаль, как те слабые и хилые существа, у которых мистицизм переживает молодость и остается навсегда.
В наш
век с реальными натурами этого и не бывает; но откуда могло проникнуть
в дом княгини светское влияние девятнадцатого столетия — он был так хорошо законопачен?
Я помнил слезу, дрожавшую на старых
веках, когда я отправлялся
в Пермь… и вдруг мой отец берет инициативу и предлагает мне ехать!
Разрыв становился неминуем, но Огарев еще долго жалел ее, еще долго хотел спасти ее, надеялся. И когда на минуту
в ней пробуждалось нежное чувство или поэтическая струйка, он был готов забыть на
веки веков прошедшее и начать новую жизнь гармонии, покоя, любви; но она не могла удержаться, теряла равновесие и всякий раз падала глубже. Нить за нитью болезненно рвался их союз до тех пор, пока беззвучно перетерлась последняя нитка, — и они расстались навсегда.
Самая слеза, навертывавшаяся на
веках, была строго отнесена к своему порядку: к «гемюту» [душевному состоянию (от нем. Gemüt).] или к «трагическому
в сердце»…
Может,
в конце прошлого и начале нашего
века была
в аристократии закраинка русских иностранцев, оборвавших все связи с народной жизнью; но у них не было ни живых интересов, ни кругов, основанных на убеждениях, ни своей литературы.
Война 1812 года положила им предел, — старые доживали свой
век, новых не развивалось
в том направлении.
Если аристократы прошлого
века, систематически пренебрегавшие всем русским, оставались
в самом деле невероятно больше русскими, чем дворовые оставались мужиками, то тем больше русского характера не могло утратиться у молодых людей оттого, что они занимались науками по французским и немецким книгам. Часть московских славян с Гегелем
в руках взошли
в ультраславянизм.
Возьмите «Les mémoires d'un enfant du siècle» [«Исповедь сына
века» (фр.).] и стихотворения Альфреда де Мюссе, восстановите ту Францию, которая просвечивает
в записках Ж. Санда,
в современной драме и повести,
в процессах.
Генерал подошел к той двери, из которой должен был выйти Бенкендорф, и замер
в неподвижной вытяжке; я с большим любопытством рассматривал этот идеал унтер-офицера… ну, должно быть, солдат посек он на своем
веку за шагистику; откуда берутся эти люди?
Что же Галахову мог дать наш
век, и притом
в николаевское царствование?
В протестантской Германии образовалась тогда католическая партия, Шлегель и Лео меняли веру, старый Ян и другие бредили о каком-то народном и демократическом католицизме. Люди спасались от настоящего
в средние
века,
в мистицизм, — читали Эккартсгаузена, занимались магнетизмом и чудесами князя Гогенлоэ; Гюго, враг католицизма, столько же помогал его восстановлению, как тогдашний Ламенне, ужасавшийся бездушному индифферентизму своего
века.
Непосредственных основ быта недостаточно.
В Индии до сих пор и спокон
века существует сельская община, очень сходная с нашей и основанная на разделе полей; однако индийцы с ней недалеко ушли.
В ней Ларины и Фамусовы спокойно оканчивают свой
век; но не только они, а и Владимир Ленский, и наш чудак Чацкий — Онегиных было даже слишком много.
Издатели «Москвитянина» вовсе были лишены этого ясновидения, и, как ни вертели они бедного Нестора и бедного Данта, они убедились наконец сами, что ни рубленой сечкой погодинских фраз, ни поющей плавностью шевыревского красноречия ничего не возьмешь
в нашем испорченном
веке.
Разрыв этот существовал и прежде, но
в наш
век он пришел к сознанию,
в наш
век больше и больше обличается невозможность посредства каких-нибудь верований.
Разочарованья, [Вообще «наш» скептицизм не был известен
в прошлом
веке, один Дидро и Англия делают исключение.
Те, которые не могут, те останутся доживать свой
век, как образчики прекрасного сна, которым дремало человечество. Они слишком жили фантазией и идеалами, чтоб войти
в разумный американский возраст.
Чему-нибудь послужим и мы. Войти
в будущее как элемент не значит еще, что будущее исполнит наши идеалы. Рим не исполнил ни Платонову республику, ни вообще греческий идеал. Средние
века не были развитием Рима. Современная мысль западная войдет, воплотится
в историю, будет иметь свое влияние и место так, как тело наше войдет
в состав травы, баранов, котлет, людей. Нам не нравится это бессмертие — что же с этим делать?
Во-первых, нам известен только один верхний, образованный слой Европы, который накрывает собой тяжелый фундамент народной жизни, сложившийся
веками, выведенный инстинктом, по законам, мало известным
в самой Европе.
Мы видели
в его произведениях, как светская мысль восемнадцатого столетия с своей секуляризацией жизни вторгалась
в музыку; с Моцартом революция и новый
век вошли
в искусство.
Прудон, конечно, виноват, поставив
в своих «Противоречиях» эпиграфом: «Destruam et aedificabo»; [«Разрушу и воздвигну» (лат.).] сила его не
в создании, а
в критике существующего. Но эту ошибку делали спокон
века все, ломавшие старое: человеку одно разрушение противно; когда он принимается ломать, какой-нибудь идеал будущей постройки невольно бродит
в его голове, хотя иной раз это песня каменщика, разбирающего стену.
В наш
век все это делается просто людьми, а не аллегориями; они собираются
в светлых залах, а не во «тьме ночной», без растрепанных фурий, а с пудреными лакеями; декорации и ужасы классических поэм и детских пантомим заменены простой мирной игрой —
в крапленые карты, колдовство — обыденными коммерческими проделками,
в которых честный лавочник клянется, продавая какую-то смородинную ваксу с водкой, что это «порт», и притом «олд-порт***», [старый портвейн, «Три звездочки» (англ.).] зная, что ему никто не верит, но и процесса не сделает, а если сделает, то сам же и будет
в дураках.
Неточные совпадения
А ведь долго крепился давича
в трактире, заламливал такие аллегории и екивоки, что, кажись,
век бы не добился толку.
Потом свою вахлацкую, // Родную, хором грянули, // Протяжную, печальную, // Иных покамест нет. // Не диво ли? широкая // Сторонка Русь крещеная, // Народу
в ней тьма тём, // А ни
в одной-то душеньке // Спокон
веков до нашего // Не загорелась песенка // Веселая и ясная, // Как вёдреный денек. // Не дивно ли? не страшно ли? // О время, время новое! // Ты тоже
в песне скажешься, // Но как?.. Душа народная! // Воссмейся ж наконец!
Влас отвечал задумчиво: // — Бахвалься! А давно ли мы, // Не мы одни — вся вотчина… // (Да… все крестьянство русское!) // Не
в шутку, не за денежки, // Не три-четыре месяца, // А целый
век… да что уж тут! // Куда уж нам бахвалиться, // Недаром Вахлаки!
В той ли вотчине припеваючи // Доживает
век аммирал-вдовец, // И вручает он, умираючи, // Глебу-старосте золотой ларец.
Оно и правда: можно бы! // Морочить полоумного // Нехитрая статья. // Да быть шутом гороховым, // Признаться, не хотелося. // И так я на
веку, // У притолоки стоючи, // Помялся перед барином // Досыта! «Коли мир // (Сказал я, миру кланяясь) // Дозволит покуражиться // Уволенному барину //
В останные часы, // Молчу и я — покорствую, // А только что от должности // Увольте вы меня!»