Хорошо говорит Лотце: «Из всех заблуждений человеческого духа самым чудным казалось мне всегда то, как дошел он до сомнения в своем собственном существе, которое он один непосредственно переживает, или как попал он на мысль возвратить себе это существо в виде подарка со
стороны той внешней природы, которую мы знаем только из вторых рук, именно посредством нами же отринутого духа» [См. Лотце. Микрокосм.
Неточные совпадения
У Достоевского есть потрясающие слова о
том, что если бы на одной
стороне была истина, а на другой Христос,
то лучше отказаться от истины и пойти за Христом, т. е. пожертвовать мертвой истиной пассивного интеллекта во имя живой истины целостного духа.
Та высшая, творческая полнота бытия, плерома, которая по видимости недостижима в моменте зачинающегося искупления, когда Бог все еще трансцендентен человеку, достижима в другом моменте религиозной жизни, по
ту сторону искупления, когда Бог уже имманентен человеку.
Мистика стоит по
ту сторону самой противоположности трансцендентного и имманентного, для нее Бог и трансцендентен и имманентен, и не
то и не другое.
[ «Это значит, что и здесь наш интеллект упускает из виду существенную
сторону жизни, как будто он не создан для
того, чтобы мыслить такой объект».]
Трудность проблемы символизма в
том, что, с одной
стороны, всякое искусство символично, с другой
стороны, есть новое символическое искусство, которое знаменует нарождение новой души и небывшей еще формы творчества.
Но если, с одной
стороны, эстетизм подходит к религиозным безднам,
то, с другой — он вырождается в буржуазный модернизм, в эстетическое гурманство, в Реми-де-гурмонство [Обычные эстетики и философии искусства должны быть отнесены к раздражающему своей ненужностью типу литературы.
Творческий дух его возжелал стать по
ту сторону безопасной середины канонической морали.
Сверхчеловеческая ценность, на которой покоится всякая подлинно-аристократическая, благородная мораль, лежит по
ту сторону вульгарного противоположения альтруизма и эгоизма.
Мораль христианская тоже лежит по
ту сторону противоположения альтруизма и эгоизма, ибо даже отношения людей она выводит из отношения человека к Богу: не во имя свое и не во имя другого, а во имя Бога и божественной ценности.
Социологизм и индивидуализм глубоко между собой связаны, это две
стороны одной и
той же разобщенности мира, два выражения
того же некосмического состояния мира.
Абсолютная государственность и абсолютный анархизм — две
стороны одного и
того же дефектного состояния мира.
Ложный иерархизм и ложный демократизм — две
стороны одной и
той же болезни, подобно государственному абсолютизму и анархизму, буржуазному капитализму и социализму и т. п.
«Несущее бытие по
ту сторону Бога, по
ту сторону различности.
Кто с пользою отечеству трудится, // Тот с ним легко не разлучится; // А кто полезным быть способности лишён, // Чужая
сторона тому всегда приятна: // Не бывши гражданин, там мене презрен он, // И никому его там праздность не досадна.
Испуганный и как во сне, Клим побежал, выскочил за ворота, прислушался; было уже темно и очень тихо, но звука шагов не слыхать. Клим побежал в
сторону той улицы, где жил Макаров, и скоро в сумраке, под липами у церковной ограды, увидал Макарова, — он стоял, держась одной рукой за деревянную балясину ограды, а другая рука его была поднята в уровень головы, и, хотя Клим не видел в ней револьвера, но, поняв, что Макаров сейчас выстрелит, крикнул:
Вид «подсудимой» смешал ареопаг. Им было неловко; наконец Дмитрий Павлович, L'orateur de la famille, [семейный оратор (фр.).] изложил пространно причину их съезда, горесть княгини, ее сердечное желание устроить судьбу своей воспитанницы и странное противудействие со
стороны той, в пользу которой все делается. Сенатор подтверждал головой и указательным пальцем слова племянника. Княгиня молчала, сидела отвернувшись и нюхала соль.
Неточные совпадения
Ей-ей! не
то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести // И — и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И не из их ли уж
сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в
той же
стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой
стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей; // Не видит никого, кто руку // С
той стороны подал бы ей; // Но вдруг сугроб зашевелился, // И кто ж из-под него явился? // Большой, взъерошенный медведь; // Татьяна ах! а он реветь, // И лапу с острыми когтями // Ей протянул; она скрепясь // Дрожащей ручкой оперлась // И боязливыми шагами // Перебралась через ручей; // Пошла — и что ж? медведь за ней!
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И в
сторону свой путь направим, // Чтоб не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о
том два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, // Не дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.