В самой Библии для схоластического сознания заключалась не только вечная
религиозная истина, но и истина научная — наивная, детская астрономия, геология, биология, которые скреплены были с религией.
Он по-своему предчувствовал
религиозную истину о том, что женская стихия отпала от человека в грехопадении и стала объектом злого, ложного влечения, источником рабства.
Неточные совпадения
Трансцендентизм есть неизбежный момент
религиозного опыта, а не абсолютная
истина онтологии.
Все схоластическое сознание покоится на идее наукообразности
истин религиозных и метафизических.
Абсолютный
религиозный, евангельский ответ: «Я есмь
Истина», — имеет и абсолютный философский, гносеологический смысл.
Соединение божественного и человеческого,
религиозного и философского в окончательном познании единой
Истины совершается не внешним авторитетом и подчинением, а внутренно-свободным творческим актом.
Его гениальная «Сущность христианства» есть вывернутая наизнанку
истина религиозной антропологии.
Гибнет лишь детская наука Библии, наивная библейская астрономия, геология и биология, но остается в силе
религиозная библейская
истина о человеке.
Нераскрытость антропологической
истины в христианстве привела к возникновению антропологии гуманистической, созданной по произвольному почину самого человека и в формальной реакции против
религиозного сознания Средних веков.
Имеем ли мы
религиозное право обращать евангельскую
истину в орудие оправдания наших жизненных ценностей и наших творческих порывов?
Выход из этой трагической для христианства проблемы может быть один:
религиозное осознание той
истины, что
религиозный смысл жизни и бытия не исчерпывается искуплением греха, что жизнь и бытие имеют положительные, творческие задачи.
Что образ и подобие Творца не может не быть творцом, эта антропологическая
истина не была еще с достаточной силой и полнотой осознана в предшествующие
религиозные эпохи.
Бог Сам Человек — вот величайшее
религиозное откровение, откровение Христа [Эта
истина о том, что Бог — Человек, односторонне, но гениально выражена в мистике Сведенборга.].
Огромное значение Розанова — в том, что он потребовал
религиозного признания этой
истины и всех вытекающих из нее последствий.
В самом начале христианского
религиозного пути есть безумное отдание себя Христу всего без остатка, вплоть до распятия самой
истины, согласие все получить лишь от Него и через Него.
Существует двоякая трагедия творчества, двусторонне раскрывающая ту
истину, что в мире не было еще
религиозной эпохи творчества.
Они слишком живо чувствовали совершенное Им дело спасения людей, и это необъятно-величественное дело как бы заслонило собою в их
религиозном сознании все другие
истины веры, так что они знали и хотели знать одного только Христа, распятого и прославленного и прославляющего других в Своем вечном царстве.
Искать ли того, что во всех них есть общего, чтобы, взяв это общее за скобку, объявить его квинтэссенцией
религиозной истины, как это делает всенивелирующий рационализм под разными флагами (теософия, толстовство)?
Неточные совпадения
О падении оракулов, 27).] в язычестве, времена последнего уже миновали, и если теперь искать Бога только в природе, то чрез нее можно услышать не «богов», но «лестчих духов», уводящих от
истины, и сделаться жертвой
религиозного обмана.
Только
истина освобождает, и разум, постигший свою природу, свой естественный догматизм, становится способен понять и оценить надлежащим образом и свою свободу Поэтому критический догматизм
религиозной философии есть, точнее может и должен быть самою свободною и самою критической, философией.
Скажут:
истина не боится соревнования, но это не она, а мы должны бояться, мы, перед которыми в беспорядочной куче лежит все это «многообразие»
религиозного опыта [«Многообразие
религиозного опыта» — название трактата У. Джемса (рус. пер.: М., 1910).], весь этот пантеон богов и религий, целый ассортимент
истин, предлагающихся на выбор любителю, где наша
истина лежит рядом со всяческой ложью, внешне, формально ей равноправною.
То, что человек ведает как
религиозный догмат, он хочет познать и как философскую, теоретическую
истину, подобно тому как скульптор ищет того же самого в мраморном изваянии.
Отличительной особенностью философской и
религиозной точки зрения Гегеля является то, что мышление совершенно адекватно
истине, даже более, есть прямо самосознание
истины: мысль о божестве, само божество и самосознание божества есть одно и то же.