Неточные совпадения
И нельзя не допускать до этого пути
на том основании, что греховна человеческая
природа и погружена в низшие сферы.
Наука есть специфическая реакция человеческого духа
на мир, и из анализа
природы науки и научного отношения к миру должно стать ясно, что навязывание научности другим отношениям человека к миру есть рабская зависимость духа.
Ученые расчленяли мировую данность
на отдельные, специальные сферы и давали экономически сокращенное описание отдельных сфер под наименованием законов
природы.
Познание человека покоится
на предположении, что человек — космичен по своей
природе, что он — центр бытия.
Хорошо говорит Лотце: «Из всех заблуждений человеческого духа самым чудным казалось мне всегда то, как дошел он до сомнения в своем собственном существе, которое он один непосредственно переживает, или как попал он
на мысль возвратить себе это существо в виде подарка со стороны той внешней
природы, которую мы знаем только из вторых рук, именно посредством нами же отринутого духа» [См. Лотце. Микрокосм.
Почти непостижимо, как дробная часть
природы, во всем зависящая от ее неотвратимого круговорота, осмелилась восстать против
природы и предъявить свои права
на иное происхождение и иное назначение.
Поэтому философия эта опознает
природу человека как образа и подобия абсолютного бытия, как микрокосма, как верховного центра бытия и проливает свет
на таинственную двойственность
природы человека.
Неумирающая истина астрологии была в этой глубокой уверенности, что
на человеке и судьбе его отпечатлены все наслоения космоса, все сферы неба, что человек по
природе космичен.
Человек-микрокосм ответствен за весь строй
природы, и то, что в нем совершается, отпечатлевается
на всей
природе.
Дарвин показал, что человек не есть абсолютный центр этой скромной планеты земли: он — одна из форм органической жизни
на земле, той же
природы, что и другие формы, один из моментов эволюции.
Человеческая
природа, подобная Творцу, не могла быть сотворена Творцом лишь для того, чтобы, согрешив, искупить свой грех и в дело искупления вложить все свои силы
на протяжении всего мирового процесса.
Его по-своему предчувствовали некоторые учителя Церкви — мистики, напр., св. Максим Исповедник [Вот как излагает Бриллиантов учение св. Максима Исповедника: «Уже в самом воплощении и рождении Христос уничтожает первое и главное разделение
природы человеческой
на мужской и женский пол.
Через бессеменное зачатие и нетленное рождение Он разрушает законы плотской
природы, показывая, что Богу был, вероятно, известен иной способ размножения людей, отличный от нынешнего, и устраняя самым делом различие и разделение человеческой
природы на полы, как такое, в котором для человека не было нужды и без которого он может существовать» («Влияние восточного богословия
на западное». с.
Не могло быть в дотворческую мировую эпоху сознано, что сама оргийность пола должна быть преображена, выведена из родового круговорота
природы и направлена
на творчество новой жизни, нового мира, а не истреблена.
На творчестве художественном ясно раскрывается символическая
природа всякого творчества культуры.
Творческую мораль нельзя основать
на отрывании и противоположении человеческого и божественного — в ней всегда открывается серафическая
природа человека.
Любовное соединение человека с человеком и человека с
природой так же мало достижимо
на почве общественности социалистической, как и
на почве общественности буржуазно-капиталистической.
«Человек, который думает, что получает ответы
на свои молитвы, не знает, что исполнение его молитв исходит из его собственной
природы, что ему удалось посредством мысленного молитвенного настроения пробудить чистоту той бесконечной силы, которая дремала внутри его самого.
Бриллиантов в своей превосходной книге «Влияние восточного богословия
на западное в произведениях Иоанна Скотта Эригены» так излагает учение Эригены: «В конце концов человеческая
природа в ее причинах, т. е. идеях, прейдет в Самого Бога: насколько в Нем именно и существуют идеи…
Всякая магия, основанная всегда
на общении с духами
природы, была признана христианским сознанием черной, все духи
природы — демонами.
Скрытые, оккультные силы человека, потенциально всегда ему присущие, но подавленные грехом, должны раскрыться, выявиться и направиться
на творчество в
природе.
Ныне человечество созрело для новой религиозной жизни не потому, что стало совершенным и безгрешным, не потому, что исполнило все заветы Петровой церкви, но потому, что сознание человека
на вершине культуры достигло зрелой и конечной остроты и
природа человека раздвоилась до обнаружения последних своих первооснов.
— Ну так что ж, ну и на разврат! Дался им разврат. Да люблю, по крайней мере, прямой вопрос. В этом разврате по крайней мере, есть нечто постоянное, основанное даже
на природе и не подверженное фантазии, нечто всегдашним разожженным угольком в крови пребывающее, вечно поджигающее, которое и долго еще, и с летами, может быть, не так скоро зальешь. Согласитесь сами, разве не занятие в своем роде?
Но в этой тишине отсутствовала беспечность. Как
на природу внешнюю, так и на людей легла будто осень. Все были задумчивы, сосредоточенны, молчаливы, от всех отдавало холодом, слетели и с людей, как листья с деревьев, улыбки, смех, радости. Мучительные скорби миновали, но колорит и тоны прежней жизни изменились.
Неточные совпадения
В тот год осенняя погода // Стояла долго
на дворе, // Зимы ждала, ждала
природа. // Снег выпал только в январе //
На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли и забор, //
На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых
на дворе // И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, // В котором автор знает боле //
Природу, чем Шатобриан, // А между тем две, три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные для сердца дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от всех далеко, // Они над шахматной доской, //
На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет в рассеянье свою.
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая, говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая
природа; // Меняю милый, тихий свет //
На шум блистательных сует… // Прости ж и ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? // Что мне сулит судьба моя?»
Гонимы вешними лучами, // С окрестных гор уже снега // Сбежали мутными ручьями //
На потопленные луга. // Улыбкой ясною
природа // Сквозь сон встречает утро года; // Синея блещут небеса. // Еще прозрачные леса // Как будто пухом зеленеют. // Пчела за данью полевой // Летит из кельи восковой. // Долины сохнут и пестреют; // Стада шумят, и соловей // Уж пел в безмолвии ночей.
Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не развеселят, не испугают взоров дерзкие дива
природы, венчанные дерзкими дивами искусства, города с многооконными высокими дворцами, вросшими в утесы, картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шуме и в вечной пыли водопадов; не опрокинется назад голова посмотреть
на громоздящиеся без конца над нею и в вышине каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна
на другую темные арки, опутанные виноградными сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вдали вечные линии сияющих гор, несущихся в серебряные ясные небеса.