Неточные совпадения
Казалось
бы, так ясно, что философия должна быть философской, исключительно философской, а
не научной, подобно тому
как мораль должна быть моральной, религия — религиозной, искусство — художественным.
Философия хранит познание истины
как мужскую солнечную активность в отношении к познаваемому [Р. Штейнер в одной из первых своих работ, «Истина и наука», написанной без всякой теософической терминологии, удачно выражает творческую природу познания истины: «Истина
не представляет,
как это обыкновенно принимают, идеального отражения чего-то реального, но есть свободное порождение человеческого духа, порождение, которого вообще
не существовало
бы нигде, если
бы мы его сами
не производили.
И Бергсон и Джемс
как будто
бы не видят, что понятия дискурсивной, рационалистической мысли суть приспособления к данному состоянию мира, а
не творчество.
У Бергсона и Джемса весь данный нам,
не подлинный мир есть
как бы создание науки и логических понятий, преследующих цели прагматически-корыстные.
Сама истина противится миру, каков он есть,
каким он дан, иначе она
не была
бы ценностью, смыслом, иначе
не жил
бы в ней Логос.
Для Гегеля «различные категории
не суть собрания отдельных изолированных идей, которые мы находим в наших умах и которые мы прилагаем к вещам одну за другой, подобно тому
как мы стали
бы перебирать связку ключей, пробуя их один за другим на многих замках; он пытается доказать, что категории
не суть внешние орудия, которыми пользуется разум, но элементы целого или стадии сложного процесса, который в своем единстве есть самый разум» (там же, с. 182).
Он
как бы остается в сфере наукообразного натурализма и хочет этот натурализм расширить, распространить, но
не преодолеть и
не освободиться от него.
Человек
как замкнутое индивидуальное существо
не имел
бы путей к познанию вселенной.
Он сдержал все эти твари силою Своею, и по благоутробию и благости Своей
не дал им тотчас устремиться против человека, и повелел, чтобы тварь оставалась в подчинении ему и, сделавшись тленною, служила тленному человеку, для которого создана, с тем, чтоб, когда человек опять обновится и сделается духовным, нетленным и бессмертным, и вся тварь, подчиненная Богом человеку в работу ему, освободилась от сей работы, обновилась вместе с ним и сделалась нетленною и
как бы духовною» [См. «Слова преподобного Симеона Нового Богослова».
И магическое действие белых ночей, и необычную красоту их можно объяснить тем, что в белые ночи
не видно внешнего источника света (солнца, луны, лампы, свечи), что все предметы светятся
как бы изнутри, из себя.
Симеона Нового Богослова: «Когда пришел Христос, с того времени человек сделался уже
как бы светом, через соединение с оным, первым и невечерним светом Божиим, и
не имеет более нужды ни в
каком писаном законе» [См. «Симеон Новый Богослов», выпуск первый, с. 29.].
В деле творчества человек
как бы предоставлен самому себе, оставлен с собой,
не имеет прямой помощи свыше.
И
не верится при таком сознании в
какую бы то ни было человеческую активность и
какое бы то ни было совершенство на земле [В этом отношении очень характерна жизнь оптинского старца Амвросия.
И в культуре своей, начиная с техники и хозяйства и кончая науками и искусствами, человек
как бы искупал свой грех и творчество его
не было теургично.
[ «Свобода вкоренена во Тьме, и в своем темном желании,
как и в светлом желании, она связана с вечной волей Тьмы; и Тьма связана со Светом свободы и
не может ничего достичь, когда обращается к желанию самому по себе и действует
как Тьма в самой себе; из этих двух,
как и из темного ощущения, а также и из Света, т. е. свободного желания, исходящего из ощущения, возникнет в ощущении молния
как первоогонь: тогда Свобода раскроется в ощущении, но ощущение постигает ее через страх, поскольку видна она лишь
как молния; и так
как Свобода непостижима и словно
бы Ничто, и к тому же есть вне и до всякого ощущения, и
не имеет основы, то
не может ее ощущение ни постичь, ни удержать и лишь покоряется оно Свободе, и Свобода соединяет свою темную самость и Сущность и правит с воспринятым беспокойством во Тьме, во Тьме непостижимой» (нем.).]].
Детерминизм есть неизбежная форма природного бытия, т. е. и бытия человека
как природного существа, хотя
бы причинность в человеке была духовной, а
не физической.
Но Фрейд
как будто
бы не сознает, что в сексуальном наслаждении (Lust) человек все же игралище родовой стихии.].
Дело в том, что у сущего есть
как бы некий образ сущего, а то —
не имеет образа, в том числе и умопостигаемого; и это потому, что природа единого, будучи порождающей все,
не является ничем из порожденного, — ни «чем-то», ни качеством, ни количеством, ни умом, ни душой; ни движущимся, ни покоящимся, ни в пространстве, ни во времени, но «единовидным самим в себе» (Платон.
«Бог
не желает от тебя ничего большего,
как чтобы ты вышел из себя самого, поскольку ты тварь, и дал
бы Богу быть в тебе Богом» [Там же, с. 25.].
Она хочет быть «ничем» [Там же, с. 55.]. «Когда Бог создал небо и землю и все творения, это так мало касалось Его отрешенности,
как если
бы Он никогда ничего
не создавал…
Я скажу более того: когда Сын в Божестве захотел стать человеком, и стал, и терпел мучение, это так же мало коснулось неподвижной отрешенности Бога,
как если
бы Он никогда и
не был человеком» [Там же, с. 58.].
Оккультное познание
как будто
бы не есть активное осмысливание, а есть лишь ясновидческое описание, женственное принятие в себя вещей.
Штейнер
как будто
бы видит Христа в химии и
не видит Его в Боге.
В другом месте говорит: «И
не думай, что кроме тебя и Бога есть кто другой на земле, о ком
бы заботиться тебе,
как научен ты прежде тебя бывшими отцами.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что
бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Но я
не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил
бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы //
Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы,
какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много дней.
Когда б он знал,
какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда
бы ведала Татьяна, // Когда
бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно // Еще никто
не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна
бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Недуг, которого причину // Давно
бы отыскать пора, // Подобный английскому сплину, // Короче: русская хандра // Им овладела понемногу; // Он застрелиться, слава Богу, // Попробовать
не захотел, // Но к жизни вовсе охладел. //
Как Child-Harold, угрюмый, томный // В гостиных появлялся он; // Ни сплетни света, ни бостон, // Ни милый взгляд, ни вздох нескромный, // Ничто
не трогало его, //
Не замечал он ничего.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел такой пар,
как будто
бы они отхватали
не переводя духа станцию.