Неточные совпадения
Может ли
быть отвергнут за то, что не творит
красоты и познания?
Может ли человек
быть спасен и унаследовать жизнь вечную за подвиг
красоты или подвиг познания?
Творчество тварных существ может
быть направлено лишь к приросту творческой энергии бытия, к росту существ и их гармонии в мире, к созданию ими небывалых ценностей, небывалого восхождения в истине, добре и
красоте, т. е. к созданию космоса и космической жизни, к плероме, к сверхмирной полноте.
В Джоконде
есть вечная
красота, которая войдет в вечную божественную жизнь.
Рождающаяся в творческом акте
красота есть уже переход из «мира сего» в космос, в иное бытие, и в ней не может
быть тьмы, которая
была еще в грешной природе творившего.
Франциск
был исключительно наделен даром
красоты, он
был поэт.
Но много
было святых, совсем бедных дарами познания и
красоты, совсем не гностиков и не поэтов.
Те, которые не предназначены
быть святыми, те не должны дерзать познавать, творить
красоту и жизнь иную.
«Это Премудрость Божья, которая
есть Дева
красоты и подобие Троицы, являет собою образ человека и ангела и начало свое имеет в средоточии креста, подобно цветку, возросшему из духа Божия» [Там же, с. 71.].
Женское эмансипационное движение по существу своему — карикатурно, обезьянно-подражательно, в нем
есть гермафродитическое уродство и нет
красоты андрогинической.
Восприятие мира в
красоте есть прорыв через уродство «мира сего» к миру иному.
Восприятие
красоты в мире
есть всегда творчество — в свободе, а не в принуждении постигается
красота в мире.
Каноническое искусство может
быть прекрасно, но
красота его не бытийственна в последнем смысле этого слова, как не бытийственна истина канонической науки и справедливость канонического государства.
Только в языческом искусстве и
есть эта классическая завершенность форм, это имманентное достижение
красоты в этом мире, силами этого мира.
Красота для него всегда
есть то, что говорит о мире ином, т. е. символ.
В языческом искусстве
было устроение мира сего — устроение в
красоте, подобно тому, как
есть такое устроение в языческом государстве или в языческой науке.
Савонарола совсем не
был изуверским врагом и истребителем искусства и
красоты [О положительном значении Савонаролы для искусства говорит Лафенестр в книге «St.
В этой неудаче Возрождения
было настоящее откровение судеб человеческого творчества, в нем единственная
красота.
Творческий акт
есть дерзновенный прорыв за пределы этого мира, к миру
красоты.
В искусстве не может не
быть прорыва к
красоте.
Красота, которой они жили, всегда
была для них миром иным, во всем противоположным уродству ненавистного «мира сего».
Эстетизм хотел
быть всем,
быть другой жизнью, он переливался за границы искусства, он жаждал претворения бытия в искусство, отрешения от бытия, жертвы жизнью этого мира во имя
красоты.
В тайну
красоты должно
быть посвященным, и вне посвящения она не может
быть познана.
Реалистическое обладание сущей
красотой, без посредства символа
будет уже началом преображения этого мира в новое небо и новую землю.
Путь к
красоте как сущему, к космосу, к новому небу и новой земле
есть путь религиозно-творческий.
Сама природа
есть произведение искусства, и
красота в ней
есть творчество.
В духе музыки
есть пророчество о грядущей воплощенной
красоте.
Ибо
красота есть великая сила, и она мир спасет.
Христианское преодоление «мира» и
есть преодоление всякой «буржуазности», жертва мирской пользой и благополучием благородству и
красоте жизненного типа.
Философия и наука
есть неудача в творческом познании истины; искусство и литература — неудача в творчестве
красоты; семья и половая жизнь — неудача в творчестве любви; мораль и право — неудача в творчестве человеческих отношений; хозяйство и техника — неудача в творческой власти человека над природой.
— От этого ее не могли отучить в школе. Ты думаешь — злословлю? Завидую? Нет, Клим, это не то! — продолжала она, вздохнув. — Я думаю, что
есть красота, которая не возбуждает… грубых мыслей, — есть?
Тогда все люди казались ему евангельскими гробами, полными праха и костей. Бабушкина старческая красота, то
есть красота ее характера, склада ума, старых цельных нравов, доброты и проч., начала бледнеть. Кое-где мелькнет в глаза неразумное упорство, кое-где эгоизм; феодальные замашки ее казались ему животным тиранством, и в минуты уныния он не хотел даже извинить ее ни веком, ни воспитанием.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева
красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Чичиков заглянул из-под низа ему в рожу, желая знать, что там делается, и сказал: «Хорош! а еще воображает, что красавец!» Надобно сказать, что Павел Иванович
был сурьезно уверен в том, что Петрушка влюблен в
красоту свою, тогда как последний временами позабывал,
есть ли у него даже вовсе рожа.
— Я?.. нет, я не то, — сказал Манилов, — но я не могу постичь… извините… я, конечно, не мог получить такого блестящего образования, какое, так сказать, видно во всяком вашем движении; не имею высокого искусства выражаться… Может
быть, здесь… в этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое… Может
быть, вы изволили выразиться так для
красоты слога?
Платон Михалыч Платонов
был Ахиллес и Парид [Так в рукописи. Следует: Парис.] вместе: стройное сложение, картинный рост, свежесть — все
было собрано в нем. Приятная усмешка с легким выраженьем иронии как бы еще усиливала его
красоту. Но, несмотря на все это,
было в нем что-то неоживленное и сонное. Страсти, печали и потрясения не навели морщины на девственное, свежее его лицо, но с тем вместе и не оживили его.
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять в герои добродетельного человека, но… может
быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной
красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.