Неточные совпадения
Такого рода книги связаны
с самой таинственной силой в человеке,
с памятью.
Так создавалось некоторое неравенство
с моими товарищами, которые всегда меня чувствовали барином.
Вспоминая прошлое, должен сказать, что единственный быт,
с которым у меня была какая-то связь, есть все-таки помещичий, патриархальный быт.
С детства я решил, что никогда не буду служить,
так как никогда не соглашусь подчиниться никакому начальству.
Я не вижу для него
такого последователя,
с которым он вскоре не порвал бы или которого сам бы не вдохновил на разрыв…
Этот разрыв принял у меня
такие формы, что я одно время предпочитал поддерживать отношения
с евреями, по крайней мере, была гарантия, что они не дворяне и не родственники.
Что меня всегда поражало,
так эта моя большая способность, чем у других интеллигентов, к общению
с простым народом.
Я остро чувствую конфликт любви-эроса
с любовью-жалостью,
так же как конфликт любви со свободой.
Тут я не только согласен
с Вл. Соловьевым, но думал
так всегда, до чтения Вл. Соловьева, и еще более
так чувствовал.
У меня всю жизнь было абсолютное презрение к
так называемому «общественному мнению», каково бы оно ни было, и я никогда
с ним не считался.
Я никогда не испытывал больше
такого чувства связи
с communauté [Сообщество, коллектив (фр.).], я был наименее индивидуалистически настроен.
Так прекратилось общение
с другими, и я мог читать.
По поводу моей статьи князь
С. Трубецкой сказал, что не согласился бы участвовать в сборнике, если бы знал, что там будет
такая ницшеанская статья.
Враждебное и нетерпимое отношение социал-демократов связано было
с тем, что они верующие догматики и в
таком качестве готовы были сжигать «еретиков».
Но двусмысленность и неосновательность
такого рода оценок, обнаружилась тем фактом, что «идеалистическая», порвавшая
с интеллигентским позитивизмом, группа, основавшая журнал «Вопросы жизни», активно участвовала в Союзе освобождения и в петербургском комитете Союза встречалась
с теми самыми представителями интеллигенции, которые обвиняли «идеалистов» в реакционности.
Но я все-таки убежден, что первым мистическим анархистом был я, и об этом я говорил
с Мережковскими и другими.
Мне казалось, что
такого рода мистический анархизм равнодушен к истине, утверждает свободу, не связанную
с истиной, и утверждает ее не для личности.
Так было и у нас, когда сходились
С. Булгаков, М.
От Флоренского пошла и софиология, хотя он не разработал и не развил ее
так, как потом
С. Булгаков.
У меня было
такое впечатление, что он сводил счеты за то, что, соглашаясь
с глазу на глаз, не будучи согласен, он отыгрывался в ругательных статьях.
Даже участие
таких людей, как
С. Булгаков и князь Е. Трубецкой, которые составляли большую часть документов собора, не могло поднять уровня.
Я был настроен
так воинственно, что не захотел поздороваться
с моей старой знакомой А.М. Коллонтай.
Я порвал отношения
с моими старыми друзьями В. Ивановым и М. Гершензоном,
так как видел в их поведении приспособление и соглашательство.
С большим трудом я объяснил следователю Чека, что
такое духовная культура и чем она отличается от материальной.
На трех докладах (о книге Шпенглера, о магии и мой доклад о теософии) было
такое необычайное скопление народа, что стояла толпа на улице, была запружена лестница, и я
с трудом проник в помещение и должен был объяснить, что я председатель.
Первый раз я был арестован в 20 году в связи
с делом
так называемого Тактического центра, к которому никакого прямого отношения не имел.
После моей длинной речи, которая, как мне впоследствии сказали, понравилась Дзержинскому своей прямотой, он все-таки задал мне несколько неприятных вопросов, связанных
с людьми.
Некоторые обвиняемые вели себя
с большим достоинством, но были и
такие, которые вели себя недостойно и унизительно.
К Живой церкви я относился отрицательно,
так как ее представители начали свое дело
с доносов на патриарха и Патриаршую церковь.
Вскоре после моего приезда в Берлин произошла встреча некоторых высланных
с некоторыми представителями эмиграции, принадлежавшими к
так называемому белому движению.
Но,
с другой стороны, и в них, в интимном общении
с теми, которые были мне во многом близки, я чувствовал все то же одиночество, все ту же невозможность сказать людям самое главное
так, чтобы они восприняли.
Это было сближение Православной церкви
с церковью Англиканской, представленной
так называемыми англо-католиками, наиболее близкими к православию.
Разговор
с ними бывал иногда поучителен, но он редко захватывал,
так как проходил мимо самого главного.
Уже категория бытия, которая играет
такую роль в истории философии, начиная
с Греции, есть продукт объективации мысли.
Такой тип философии совершенно ошибочно было бы смешивать
с философией прагматизма или
с философией жизни.
Я отрицаю одноплановое перевоплощение, то есть перевоплощение душ в этом земном плане,
так как вижу в этом противоречие
с идеей целостной личности.
Средний гуманный человек XIX века не поступил бы
так жестоко
с девами, не наполнившими своих светильников маслом,
с не приумножившим талантов, как хозяин в притчах.
Средний человек, средняя масса всегда определялась коллективностью, социальной группой, и
так было
с первобытных кланов.
Я думаю, что это отчасти связано
с тем, что у меня не было полного доверия к реальности,
так называемой «действительности».
Творческие подъемы гения,
так часто связанного
с несчастной жизнью на земле и не признанного, уходят в Царство Божье.
Так, например, во мне совмещается духовная революционность
с большой ролью привычки в моей жизни, анархизм по чувству и убеждению
с любовью к установившемуся порядку в своей жизни.
Когда в исторической перспективе начинают говорить и писать об умерших дурно и даже считают долгом
так говорить во имя правды, то потому, что умерший тут возвращается к земной истории, в которой добро перемешано со злом, свет
с тьмой.
Так я думал и 25 лет тому назад и очень расходился
с большей частью эмиграции.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены
с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь
такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Он
так привык теряться в этом, // Что чуть
с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
— В
таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки и выправки по этому делу. Главноуправляющий вместе
с конторою в самоскорейшем времени положит свою резолюцию, и дело будет сделано.