Дионисическая настроенность, искание необыкновенного, непохожего на обыденность, привели группу
писателей того времени к попытке создать что-то похожее на подражание «дионисической мистерии».
Неточные совпадения
Большим недостатком моим как
писателя было
то, что, будучи
писателем афористическим по своему складу, я не выдерживал последовательно этого стиля и смешивал со стилем не афористическим.
Но в Вологде в эти годы были в ссылке люди, ставшие потом известными: А.М. Ремизов, П.Е. Щеголев, Б.В. Савинков, Б.А. Кистяковский, приехавший за ссыльной женой, датчанин Маделунг, впоследствии ставший известным датским
писателем, в
то время представитель масляной фирмы, А. Богданов, марксистский философ, и А.В. Луначарский, приехавший немного позже меня.
Я очень мало написал за это время, несмотря на
то, что я вообще пишу легко и принадлежу к продуктивным
писателям.
Испорченный наследственным барством и эгоизмом философа и
писателя, дорожащего прежде всего благоприятными условиями для своего умственного творчества и писательства, я мало делал по сравнению с этими людьми для осуществления праведной жизни, но в глубине своего сердца я мечтал о
том же, о чем и они.
У русских
писателей, переходивших за границы искусства, у Гоголя, у Л. Толстого, у Достоевского и многих других остро ставилась эта
тема.
Когда нужно было хлопотать о членах Союза
писателей, освобождать их из тюрьмы или охранять от грозящего выселения из квартир,
то обыкновенно меня просили ездить для этого к Каменеву, в помещение московского Совета рабочих депутатов, бывший дом московского генерал-губернатора.
Любопытно, что когда нужно было зарегистрировать всероссийский Союз
писателей,
то не оказалось такой отрасли труда, к которой можно было бы причислить труд
писателя.
Я сказал Дзержинскому: «Имейте в виду, что я считаю соответствующим моему достоинству мыслителя и
писателя прямо высказать
то, что я думаю».
Припоминаю следующие
темы декад: романтизм, нетерпимость и тоталитарное государство, аскетизм, призвание
писателей и вообще intellectuels, одиночество.
Когда молодой француз говорил о пережитом им кризисе,
то обыкновенно это означало, что он перешел от одних
писателей к другим, например, от Пруста и Жида к Барресу и Клоделю.
Но вместе с
тем он был более блестящий conférencier и causeur [Causeur — собеседник; человек, владеющий искусством беседы (фр.).], чем
писатель.
Я ценил Жида как
писателя, он один из немногих французских
писателей, в творчестве которых большую роль играли религиозные
темы.
В конце XIX и начале XX века считали огромным достижением в познании человека, в понимании
писателей и разгадки написанных ими книг, когда открыли, что человек может скрывать себя в своей мысли и писать обратное
тому, что он в действительности есть.
То же и с
писателями Запада.
В ноябре 1944 года я прочел от Союза
писателей в помещении Союза русских патриотов публичный доклад на
тему «Русская и германская идея».
Писатели того времени, не обращая внимания на публику, для которой они писали, не думая о тех условиях, от которых зависит действительный успех добрых идей, придавали себе и своим словам гораздо более значения, нежели следовало.
Вот почему и полагаем мы, что как скоро в писателе-художнике признается талант, то есть уменье чувствовать и изображать жизненную правду явлений, то, уже в силу этого самого признания, произведения его дают законный повод к рассуждениям о той среде жизни, о той эпохе, которая вызвала в
писателе то или другое произведение.
Неточные совпадения
А Степан Аркадьич был не только человек честный (без ударения), но он был че́стный человек (с ударением), с
тем особенным значением, которое в Москве имеет это слово, когда говорят: че́стный деятель, че́стный
писатель, че́стный журнал, че́стное учреждение, че́стное направление, и которое означает не только
то, что человек или учреждение не бесчестны, но и
то, что они способны при случае подпустить шпильку правительству.
— Я не могу вполне с этим согласиться, — отвечал Алексей Александрович. — Мне кажется, что нельзя не признать
того, что самый процесс изучения форм языков особенно благотворно действует на духовное развитие. Кроме
того, нельзя отрицать и
того, что влияние классических
писателей в высшей степени нравственное, тогда как, к несчастью, с преподаванием естественных наук соединяются
те вредные и ложные учения, которые составляют язву нашего времени.
Цитует немедленно
тех и других древних
писателей и чуть только видит какой-нибудь намек или просто показалось ему намеком, уж он получает рысь и бодрится, разговаривает с древними
писателями запросто, задает им запросы и сам даже отвечает на них, позабывая вовсе о
том, что начал робким предположением; ему уже кажется, что он это видит, что это ясно, — и рассуждение заключено словами: «так это вот как было, так вот какой народ нужно разуметь, так вот с какой точки нужно смотреть на предмет!» Потом во всеуслышанье с кафедры, — и новооткрытая истина пошла гулять по свету, набирая себе последователей и поклонников.
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово «добродетельный человек»; потому что обратили в лошадь добродетельного человека, и нет
писателя, который бы не ездил на нем, понукая и кнутом, и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до
того, что теперь нет на нем и тени добродетели, а остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека.
Вообразите себе только
то, что является вооруженный с ног до головы, вроде Ринальда Ринальдина, [Ринальдо Ринальдини — разбойник, герой одноименного романа немецкого
писателя Х.-А.