Неточные совпадения
Впоследствии я написал
статью о Ставрогине, в которой отразилось мое интимное отношение
к его образу.
Бог есть Тайна, и познание Бога есть приобщение
к Тайне, которая от этого
становится еще более таинственной (апофатическая теология).
В последние годы моей жизни моя философская мысль
стала более сосредоточенной, и я пришел
к окончательной форме своего философского миросозерцания.
Я не мог примкнуть
к социалистам-народникам или социалистам-революционерам, как они
стали именоваться.
Я
стал одним из главных выразителей течения, которое С. Булгаков потом назвал «от марксизма
к идеализму».
Слишком многие вдруг
стали эстетами, мистиками, оккультистами, презирали этику, пренебрежительно относились
к науке.
Но с другой стороны, человек есть образ и подобие Божье, вершина творения, он призван
к царствованию, Сын Божий
стал человеком, и в Нем есть предвечная человечность.
В те годы обращенность
к старцам была более характерна для интеллигенции, которая хотела
стать по-настоящему православной, чем для традиционно-бытовых православных, которые никогда от церковного православия не отходили.
Я,
к удивлению своему,
стал особенно популярен в Англии.
Он одно время
стал почти коммунистом, а потом перешел
к противоположным течениям.
В первом номере была напечатана моя
статья «Правда и ложь коммунизма», которая в значительной степени определила отношение
к коммунизму.
Когда произошел конфликт между Московской Патриаршей церковью и зарубежной церковью, возглавленной митрополитом Евлогием, я решительно присоединился
к Московской Патриаршей церкви и написал свирепую
статью «Вопль русской церкви».
В этом я ближе всего
к Достоевскому и готов
стать не только на сторону Ивана Карамазова, но и подпольного человека.
Историческое христианство охладилось,
стало невыносимо прозаично, приспособлено
к обыденности,
к мещанскому быту.
Я
стал относиться
к женщинам лучше, чем в молодости.
К моему удивлению, я
стал очень почитаемым, почтенным, значит, уже солидным, почти что учителем жизни, руководящим умом.
Я пережил смерть Лидии, приобщаясь
к ее смерти, я почувствовал, что смерть
стала менее страшной, в ней обнаружилось что-то родное.
Г-жа Простакова. Старинные люди, мой отец! Не нынешний был век. Нас ничему не учили. Бывало, добры люди приступят к батюшке, ублажают, ублажают, чтоб хоть братца отдать в школу.
К статью ли, покойник-свет и руками и ногами, Царство ему Небесное! Бывало, изволит закричать: прокляну ребенка, который что-нибудь переймет у басурманов, и не будь тот Скотинин, кто чему-нибудь учиться захочет.
И вся толпа двинулась за Серебряным и перевалилась через холм, заграждавший им дотоле неприятельские костры. Тогда новое неожиданное зрелище поразило их очи. Справа от татарского стана змеился по степи огонь, и неправильные узоры его, постепенно расширяясь и сливаясь вместе, ползли все ближе и ближе
к стану.
«Ну как же, — думаю себе, — так я тебе
к стану их держать? Пускай любятся!» — да догнал барыньку с уланом, даю им дитя и говорю:
Неточные совпадения
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась // Иль
стала вдруг бледна, красна… // У ней и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести // И — и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И не из их ли уж сторон? // Потом
к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче
становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся
к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой
к О…
к тому… //
К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче
стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение, может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни,
к Татьяне, знатной даме,
становится слишком неожиданным и необъясненным.
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды
к ним в уединенье // И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека
стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.