Неточные совпадения
Наоборот, я любил
их, считал хорошими людьми, но относился к
ним скорее
как отец к детям, заботился о
них, боялся, чтобы
они не заболели, и мысль об
их смерти переживал очень мучительно.
Был парад войска в Новочеркасске, и Николай I обратился к моему деду,
как начальнику края, с тем, чтобы было приведено в исполнение
его предписание об уничтожении казацких вольностей.
Он стал
как бы членом нашей семьи.
Но
как только я сознал свое философское призвание, а
его я сознал очень рано, еще мальчиком, я совершенно бросил живопись.
Я боролся с миром не
как человек, который хочет и может победить и покорить себе, а
как человек, которому мир чужд и от власти которого
он хочет освободить себя.
Было бы самомнением и ложью сказать, что я стоял выше соблазнов «жизни», я, наверное, был
им подвержен,
как и все люди, но духовно не любил
их.
Нужно отличать «я» с
его эгоистичностью от личности. «Я» есть первичная данность, и
оно может сделаться ненавистным,
как говорил Паскаль.
Но я
как раз всегда сопротивлялся отчуждению и экстериоризации, я хотел оставаться в своем мире, а не выбрасывать
его во мне.
Я постигал мир «не-я», приобщался к
нему, лишь открывая
его как внутреннюю составную часть моего мира «я».
Когда Пеги сказал ее, в 1900 году,
он говорил не
как воинствующий социолог, а
как Пеги-человек обо всей своей жизни.
Как гражданин,
он не может защищать буржуазное государство (или даже просто государство).
Как воинствующий революционер,
он не может терпеть указку доктринального и политиканствующего социализма.
Как мыслитель,
он не может подчиниться метафизике социологов интеллектуальной партии…
Но сейчас я остро сознаю, что, в сущности, сочувствую всем великим бунтам истории — бунту Лютера, бунту разума просвещения против авторитета, бунту «природы» у Руссо, бунту французской революции, бунту идеализма против власти объекта, бунту Маркса против капитализма, бунту Белинского против мирового духа и мировой гармонии, анархическому бунту Бакунина, бунту Л. Толстого против истории и цивилизации, бунту Ницше против разума и морали, бунту Ибсена против общества, и самое христианство я понимаю
как бунт против мира и
его закона.
«Спиритуалист» изначально принимает дух
как свободу, «материалист» же, изначально затрудненный в признании реальности духа, принимает
его как авторитет.
Я никогда не видел в
них подлинного величия и отрицал возможность гениальности, связанной с такой низменной сферой,
как государство.
Я был первоначально потрясен различением мира явлений и мира вещей в себе, порядка природы и порядка свободы, так же
как признанием каждого человека целью в себе и недопустимостью превращения
его в средство.
Первосознание погружено в субъект
как первореальность, или, вернее, в
нем дано тождество субъекта и объекта.
Когда случается так, что философ
как человек является верующим христианином, то совершенно невозможно, чтобы
он забыл об этом в своей философии.
Понятие природы совершенно условно, и
оно употребляется
как символ восстания против давящего рационализма и норм цивилизации,
как право раскрытия творческой индивидуальности.
Когда я поступил в университет, это у меня доходило до того, что я более всего любил общество евреев, так
как имел, по крайней мере, гарантию, что
они не дворяне и не родственники.
Я ценил
его как социолога, хотя
его философские основы мне казались слабыми.
Он мне сказал, что с такой философией,
как моя, нельзя остаться марксистом.
И
он был омрачен,
как и вся моя молодость, запутанной драматической ситуацией, но я иногда вспоминаю об этом периоде с радостным чувством, хотя в воспоминаниях для меня вообще есть что-то мучительное.
Я заметил, что
он мне систематически задает непонятные вопросы,
как я себя чувствую по утрам, каков сон, какова моя реакция на то или иное, и тому подобное.
Выяснилось, что склонность к идеализму и метафизике
он считает признаком начинающегося психического расстройства, и
он хотел определить,
как далеко это у меня зашло.
И вместе с тем я был в общении со всеми этими движениями и исканиями и,
как мне казалось, внутренне узнал
их.
Он хочет оправдать и освятить историческую плоть,
как это потом будут по-другому делать П. Флоренский и православные новой формации.
Но уровень
его знаний по истории религии не был особенно высок,
как и вообще у людей того времени, которые мало считались с достижениями науки в этой области.
Это произошло после того,
как был низвержен и вытеснен из жизни весь верхний культурный слой, все творцы русского ренессанса оказались ни к чему ненужными и в лучшем случае к
ним отнеслись с презрением.
Как поэт
он стоит ниже А. Блока.
От Флоренского пошла и софиология, хотя
он не разработал и не развил ее так,
как потом С. Булгаков.
Это А. Белый, В. Иванов в самом характерном для
него и даже А. Блок, несмотря на то, что
он не склонен был ни к
каким идеологиям, молодежь, группировавшаяся вокруг издательства «Мусагет», антропософы.
Бог не имеет власти, потому что на
Него не может быть перенесено такое низменное начало,
как власть.
Рассказанное в Евангелии несовершенным человеческим языком приобретает для меня значение, определяющее мою судьбу, полно для меня смысла не потому, что я усваиваю Евангелие извне,
как извне данное откровение, а потому, что раскрываю, расшифровываю в
нем центральные события духа, мистерию духа.
Епископов
он ни в грош не ставил и рассматривал
их как чиновников синодального ведомства, склонившихся перед государством.
У
него были разные лица, то лицо добродушного пастора,
он и одет был
как пастор, то лицо мага, владеющего душами.
Штейнер читал еще публичную лекцию о свободе воли, которая показалась мне очень посредственной и философски не интересной,
как не интересна
его философская (не теософическая) книга «Философия свободы».
Со мной
он постоянно соглашался, так
как вообще не мог возражать в лицо.
Но
он не знал
как следует немецкого языка и ничего по-настоящему по-немецки не прочел.
Как и все сектанты,
они основывались на текстах Священного Писания.
В то время
как я посещал Яму, А. Белый писал свой роман «Серебряный голубь», в котором
он описывал мистическую народную секту, родственную хлыстовству.
Его толстовство не было узко сектантским и удушливым,
как у многих других.
Он исключительно был сосредоточен на проблеме времени
как источнике зла.
Он как будто бы совершенно ослеп.
Внешняя жизнь объективного мира для
него как будто бы совсем не существовала, и
он не мог в ней ориентироваться, был детски беспомощен.
Он, между прочим, говорил, что не следует рассчитывать ни на
какие интервенции и военные насилия для свержения большевизма, а исключительно на духовный переворот внутри русского народа.
Я не сомневаюсь в существовании Бога, но у меня бывают мгновения, когда приходит в голову кошмарная мысль, что
они, ортодоксы, мыслящие отношения между Богом и человеком социоморфически,
как отношения между господином и рабом, правы, и тогда все погибло, погиб и я.
Переживание греховности, понятое
как единственное и всеобъемлющее начало духовной жизни, не может привести к творческому подъему и озарению,
оно должно перейти в другое переживание, чтобы произошло возрождение жизни.
Я порвал отношения с моими старыми друзьями В. Ивановым и М. Гершензоном, так
как видел в
их поведении приспособление и соглашательство.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок //
Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда //
Ему не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем
он // Для оной жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли
он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя //
Как совершенства образец. //
Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов был жертвовать собой, // И при конце последней части // Всегда наказан был порок, // Добру достойный был венок.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. //
Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, //
Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.