Неточные совпадения
Если бы я писал дневник, то, вероятно, постоянно записывал в него слова: «Мне было это чуждо, я ни с чем
не чувствовал слияния, опять, опять тоска по иному, по трансцендентному».
Если глубина духа и высшие достижения личности ничего наследственного в себе
не заключают, то в душевных и душевно-телесных свойствах есть много наследственного.
Если бы я
не знал с детства французский и немецкий языки, то, вероятно, с большим трудом овладел бы ими.
Если я боюсь смерти, то
не столько своей, сколько близких людей.
Я отнюдь
не застенчивый человек, и я всегда говорил и действовал уверенно,
если это
не касалось деловой, «практической» стороны жизни, где я всегда себя чувствовал беспомощным.
Если гордость была в более глубоком пласте, чем мое внешнее отношение к людям, то в еще большей глубине было что-то похожее на смирение, которое я совсем
не склонен рассматривать как свою добродетель.
Мгновение полноценно, лишь
если оно приобщено к вечности,
если оно есть выход из времени,
если оно, по выражению Кирхегардта, атом вечности, а
не времени.
Если бы я был демократического происхождения, вероятно, был бы менее сложен и во мне
не было бы некоторых черт, которые я ценю, но я больше сделал бы и дела мои были бы более сосредоточенными и последовательными.
Если во мне был эгоизм, то это был скорее эгоизм умственного творчества, чем эгоизм наслаждений жизни, к которым я никогда
не стремился.
Если мое мироощущение пожелают назвать романтизмом, то это романтизм
не пассивный, а активный,
не мягко-мечтательный, а жестко-агрессивный.
Если бы я постоянно
не реализовывал себя в писании, то, вероятно, у меня произошел бы разрыв кровеносных сосудов.
Неверно поняли бы мою тему одиночества,
если бы сделали заключение, что у меня
не было близких людей, что я никого
не любил и никому
не обязан вечной благодарностью.
Я
не могу признать истиной то, что мне навязывают как истину,
если я сам
не узреваю этой истины.
Я
не склонен к сомнению, но иногда приходила в голову такая кошмарная мысль: а что
если права рабья ортодоксия, — тогда я погиб.
Нельзя принять Бога,
если Бог сам
не принимает на себя страданий мира и людей,
если Он
не есть Бог жертвенный.
Мне иногда приходило в голову, что
если я попаду в «рай», то исключительно за то, что
не склонен к осуждению, все остальное во мне казалось
не заслуживающим «рая».
Леонардо да Винчи говорит, что половые органы так уродливы, что род человеческий прекратился бы,
если бы люди
не впадали в состояние одержимости (
не помню точно выражения, но таков смысл).
И
если любовь-эрос
не соединяется с любовью-жалостью, то результаты ее бывают истребительные и мучительные.
Но я
не был атеистом,
если под атеизмом понимать отрицание высшего духовного начала, независимых от материального мира духовных ценностей.
Если существует свобода, то она
не может быть детерминирована бытием.
По поводу моей статьи князь С. Трубецкой сказал, что
не согласился бы участвовать в сборнике,
если бы знал, что там будет такая ницшеанская статья.
Если от Мережковского меня отталкивала двойственность, переходящая в двусмысленность, отсутствие волевого выбора, злоупотребление литературными схемами, то от Флоренского отталкивал его магизм, первоощущение заколдованности мира, вызывающее
не восстание, а пассивное мление, отсутствие темы о свободе, слабое чувство Христа, его стилизация и упадочность, которую он ввел в русскую религиозную философию.
Если бы я во что бы то ни стало стоял за наименование, то я бы ему ответил: «Твой критерий формально верный, но ошибка твоя в утверждении, что православие это ты, православие это
не ты, а я».
Если люди умирали, то потому только, что
не верили в победу Христа над смертью.
Если бы революции
не было, то я был бы
не в Париже, а в Сибири, на вечном поселении.
Если какой-нибудь епископ старой формации
не склонен был преувеличивать своего авторитета, то молодежь была недовольна и требовала от него авторитарного иерархического сознания, то есть, в сущности, подчинения сознанию молодежи.
Невозможна творческая философская мысль,
если нет сферы проблематического, нет мучительных усилий разрешить новые вопросы, нет искания истины, которая
не падает сверху в готовом и застывшем виде, нет борений духа.
Когда я писал книгу, то обычно в это время
не читал книг на эту тему и даже
не заглядывал в них,
если они лежали на столе около меня.
Глава государства Калинин сказал нам изумительную фразу: «Рекомендация Луначарского
не имеет никакого значения, все равно как
если бы я дал рекомендацию за своей подписью — тоже
не имело бы никакого значения, другое дело,
если бы товарищ Сталин рекомендовал».
Уже скорее я концептуалист,
если употреблять традиционную терминологию; я
не отрицаю универсального, но думаю, что универсальное находится в индивидуальном, а
не над ним.
Самый прогресс приемлем в том лишь случае,
если он совершается
не только для грядущих поколений, но и для меня.
Если представить себе совершенную вечную жизнь, божественную жизнь, но тебя там
не будет и любимого тобой человека
не будет, ты в ней исчезнешь, то эта совершенная жизнь лишается всякого смысла.
Жид написал две книги, в которых он говорит о себе и обнажает себя: художественную автобиографию Si le grain ne meurt [«
Если зерно
не умирает» (фр.).] и сравнительно недавно Journal.
Если бы меня спросили, отчего я более всего страдаю
не в исключительные минуты, а во все минуты жизни и с чем более всего принужден бороться, то я бы ответил — с моей брезгливостью, душевной и физической, брезгливостью патологической и всеобъемлющей.
А что,
если прав
не я, а те, против кого я восстаю.
Не знаю, как бы я мог жить,
если бы и она ушла из этой жизни.
Неточные совпадения
Я плачу…
если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Латынь из моды вышла ныне: // Так,
если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но
если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И день и ночь проводит он. // Ума
не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив,
если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. — За именье можно всегда дать эту <цену>.
Если вы
не дадите за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.