Неточные совпадения
С одной стороны,
я переживаю все события моей эпохи, всю судьбу мира как события, происходящие со
мной, как собственную судьбу, с
другой стороны,
я мучительно переживаю чуждость мира, далекость всего, мою неслиянность ни с чем.
Некоторые
друзья шутя называли
меня врагом рода человеческого.
В детстве
мне было известно, что мои родители были
друзья обергофмейстерины княгини Кочубей, которая имела огромное влияние на Александра III.
Брат был человек очень одаренный, хотя совсем в
другом направлении, чем
я, очень добрый, но нервно больной, бесхарактерный и очень несчастный, не сумевший реализовать своих дарований в жизни.
Но в коллективной атмосфере военного учебного заведения
я был резким индивидуалистом, очень отъединенным от
других.
Но ввиду знания языков,
я имел в этом преимущество перед
другими кадетами.
Лучше
других предметов
я знал историю и естествознание.
Поступив в университете на естественный факультет,
я лучше
других студентов ориентировался в естественных науках.
И это относится не только ко
мне, но в такой же степени к
другим.
Семья брата была для
меня первым выходом из аристократической среды и переходом в
другой мир.
У
меня было острое чувство своей особенности, непохожести на
других.
Внешне
я не только не старался подчеркнуть свою особенность, но наоборот, всегда старался сделать вид, притвориться, что
я такой же, как
другие люди.
Шатобриана, то
меня поразила одна черта сходства с ним, несмотря на огромное различие в
других отношениях.
Мне еще близко то, что сказал о себе вообще не близкий
мне Морис Баррес: «Mon évolution ne fut jamais une course vers quelque chose, mais une fuite vers ailleurs» [«Мое развитие никогда не определялось стремлением к чему-то конкретно, а всегда было направлено за его пределы, к
другому» (фр.).].
По-настоящему жил
я в
другом плане.
Для
меня не ставилась проблема «плоти» как, например, у Мережковского и
других, для
меня ставилась проблема свободы.
Я не мог примириться с тем, что это мгновение быстро сменяется
другим мгновением.
Я больше всего любил философию, но не отдался исключительно философии;
я не любил «жизни» и много сил отдал «жизни», больше
других философов;
я не любил социальной стороны жизни и всегда в нее вмешивался;
я имел аскетические вкусы и не шел аскетическим путем; был исключительно жалостлив и мало делал, чтобы ее реализовать.
Я не думал, что
я лучше
других людей, вкорененных в мир, иногда думал, что
я хуже их.
Но
я всегда приходил как бы из
другого мира и уходил в
другой мир.
Меня притягивает всегда и во всем трансцендентное,
другое, выходящее за грани и пределы, заключающее в себе тайну.
Мне всегда было трудно интимное общение с
другим человеком, труден был разговор вдвоем.
Мне свойственно переживание тоски и в совсем
другие мгновения, чем чудный лунный вечер.
Это, конечно, совсем не значит, что
я не хотел учиться у
других, у всех великих учителей мысли, и что не подвергался никаким влияниям, никому ни в чем не был обязан.
Для
меня свобода всегда означала что-то совсем
другое.
Что
меня всегда поражало, так эта моя большая способность, чем у
других интеллигентов, к общению с простым народом.
В
другом месте
я буду еще говорить о конфликте жалости и творчества.
Я убежден, что сторонниками ада являются люди, которые его хотят, для
других, конечно.
Я не выношу жестокости, но в борьбе за свободу
я мог доходить до жестокости, рвал с
друзьями.
О своей религиозной жизни
я буду говорить в
другой части книги.
В этом
я не сходился с моим
другом Л. Шестовым.
Я, может быть, был под впечатлением отношения к профессорской философии, с одной стороны, Шопенгауера, с
другой — Л. Толстого.
Даже когда
я утверждал что-то родственное Кирхегардту и Л. Шестову,
я утверждал это в совершенно
другой тональности, в
другой волевой направленности.
О ней
я буду говорить в
другом месте.
И в этом
я отличаюсь от
других течений русской религиозной философии, которая чувствует большую связь с Платоном и Шеллингом.
Я не любил светского общества по
другим причинам, но светское общество, связанное еще с патриархальным бытом, представлялось
мне чем-то совсем иным, чем государство.
Другим, конечно, революционная аскеза свойственна была в гораздо большей степени, чем
мне, которому особенных страданий от преследований выносить не пришлось.
И в том и
другом случае
я отталкивался от довольства «миром сим», хотел выйти из этого мира к иному миру.
Для
меня это было приемлемее
других форм социализма.
Это странно, потому что по внешнему своему обличью
я был дальше
других социал-демократов интеллигентов от рабочей среды,
я все-таки был барином и человеком интеллектуальным более всех.
Я несколько раз замечал, что
мне было легче общение с народным слоем, чем
другим интеллигентам.
Да и
я изначально принадлежал к
другому течению в марксизме.
Но состояние, которое испытал
я и многие
другие, когда социал-демократы в большом количестве были водворены в тюрьму, заключало в себе что-то совсем особенное, что сейчас должно казаться смешным.
Так прекратилось общение с
другими, и
я мог читать.
Гегелианцем
я совсем не был, как
другие марксисты.
Это было философское обоснование революционного социализма, к которому
я стоял ближе
других сторонников критического марксизма.
Я всегда общался и с
другими кругами.
В это время, перед ссылкой,
я познакомился с человеком, который остался моим
другом на всю жизнь, быть может, единственным
другом, и которого
я считаю одним из самых замечательных и лучших людей, каких
мне приходилось встречать в жизни.
С Л. Шестовым были связаны и
другие люди, которые имели для
меня не философское значение.
Это было также острое переживание конфликта между личностью и обществом, которое
мне было, может быть, более свойственно, чем
другим представителям идеалистического движения.
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с
другими:
я, брат, не такого рода! со
мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)
Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем
другом, то
я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Аммос Федорович. Да, нехорошее дело заварилось! А
я, признаюсь, шел было к вам, Антон Антонович, с тем чтобы попотчевать вас собачонкою. Родная сестра тому кобелю, которого вы знаете. Ведь вы слышали, что Чептович с Варховинским затеяли тяжбу, и теперь
мне роскошь: травлю зайцев на землях и у того и у
другого.
Городничий.
Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы
мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в это время дверь обрывается и подслушивавший с
другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Городничий (робея).Извините,
я, право, не виноват. На рынке у
меня говядина всегда хорошая. Привозят холмогорские купцы, люди трезвые и поведения хорошего.
Я уж не знаю, откуда он берет такую. А если что не так, то… Позвольте
мне предложить вам переехать со
мною на
другую квартиру.