Неточные совпадения
Славянофилы не поняли неизбежности реформы Петра для самой миссии России в
мире, не
хотели признать, что лишь в петровскую эпоху стали возможны в России мысль и слово, и мысль самих славянофилов, стала возможна и великая русская литература.
Одинаково восстают они против буржуазного
мира и
хотят противопоставить ему
мир русский.
Он ненавидит буржуазный
мир и
хочет его гибели.
Можно ли согласиться на сотворение
мира, если в
мире этом будет невинное страдание, невинное страдание
хотя бы одного ребенка?
С другой стороны, он не принимает
мира, который
хотел бы создать «эвклидов ум», т. е.
мир без страданий, но и без борьбы.
Он
хотел пережить божественное, когда Бога нет, Бог убит, пережить экстаз, когда
мир так низок, пережить подъем на высоту, когда
мир плоский и нет вершин.
В европейском мещанском
мире он видит два стана: «С одной стороны, мещане-собственники, упорно отказывающиеся поступиться своими монополиями, с другой — неимущие мещане, которые
хотят вырвать из их рук их достояние, но не имеют силы, т. е., с одной стороны, скупость, с другой — зависть.
Наиболее близок к этому был Н. Федоров, который тоже обличал ложь культуры и
хотел полного изменения
мира, достижения родства и братства не только социального, но и космического.
Но реально тут то, что К. Аксаков
хотел добровольности, свободы и
мира.
Но именно Толстой потребовал безумия в жизни, именно он не
хотел допустить никакого компромисса между Богом и
миром, именно он предложил рискнуть всем.
Народные искатели Божьей правды
хотели, чтобы христианство осуществилось в жизни, они
хотели большей духовности в отношении к жизни, не соглашались на приспособление к законам этого
мира.
Он не
хочет продолжать жить в истории, которая покоится на безбожном законе
мира, он
хочет жить в природе, смешивая падшую природу, подчиненную злому закону
мира не менее истории, с природой преображенной и просветленной, природой божественной.
Решение Розанова было неверно, это означало или реюдаизацию христианства, или возврат к язычеству, он
хочет не столько преображения пола и плоти
мира, сколько их освящения такими, каковы они есть.
Но коммунистическая революция, которая и была настоящей революцией, была мессианизмом универсальным, она
хотела принести всему
миру благо и освобождение от угнетения.
— Русский? Это — пустое. Правописание по Гроту мы уже одолели. А сочинения ведь известно какие. Одни и те же каждый год. «Рага pacem, para bellum» [«Если
хочешь мира, готовься к войне» (лат.).]. «Характеристика Онегина в связи с его эпохой»…
— Мир… — заскрежетал зубами Потемкин, — мир! Я не
хочу мира! Этот мир опозорит меня в глазах всего света… Я хочу войны, жесткой, упорной, неумолимой… и хоть бы мне пришлось вести ее на свой счет, я продал бы свое последнее имение и отдохнул только в Царьграде…
Неточные совпадения
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, //
Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей,
хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит дома, за него все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в
мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они все даром бременят землю!
Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно.
Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего с здешним
миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.
Доктор согласился быть моим секундантом; я дал ему несколько наставлений насчет условий поединка; он должен был настоять на том, чтобы дело обошлось как можно секретнее, потому что
хотя я когда угодно готов подвергать себя смерти, но нимало не расположен испортить навсегда свою будущность в здешнем
мире.
Раскольников не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что
хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в другом
мире,
хотя бы в каком бы то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь в распивочной.