Неточные совпадения
Если, с одной стороны, русская народная религиозность связывала божественный
и природный мир, то, с другой стороны, апокрифы,
книги, имевшие огромное влияние, говорили о грядущем приходе Мессии.
[См.
книгу С. Ф. Платонова «Москва
и Запад».]
Он искал очищенного духовного христианства
и написал
книгу о внутренней церкви.
[См.
книгу Пыпина «Религиозные движения при Александре», а также его
книгу «Русское масонство XVIII века
и первой четверти XIX века».
Одиночество молодежи 30-х годов будет более ужасно, чем одиночество поколения декабристов,
и оно приведет к меланхолии [См.
книгу М. Гершензона «История молодой России».].
Это
и есть проблема отношений между гениальностью
и святостью, между творчеством
и спасением, не разрешенная старым христианским сознанием [Это центральная проблема моей
книги «Смысл творчества.
Сомнения о Европе у нас возникли под влиянием событий французской революции [См.
книгу В. Зеньковского «Русские мыслители
и Европа».].
Книга так
и осталась ненаписанной, это лишь заметки
и материалы для
книги.
Он думал, что народ, который
и есть единственный собственник земли, передал ему земельное богатство
и поручил ему владеть землей [См. об этом мою
книгу «А. С. Хомяков».].
В замечательной
книге «С того берега» он предупреждает, что внутренний варвар идет,
и с большой прозорливостью предвидит, что образованному меньшинству жить будет хуже.
Н. Данилевский, автор
книги «Россия
и Европа», уже человек совсем другой формации, чем славянофилы.
Вл. Соловьев в блестящей
книге «Национальный вопрос в России» подверг резкой критике идеи Данилевского
и его единомышленников.
Стыдно было бы человечеству, чтобы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда
и позорной прозы восторжествовал бы навеки» [См. мою
книгу «Константин Леонтьев.
И все же, несмотря на отталкивающий характер
книги Гоголя, у него была идея, что Россия призвана нести братство людям.
Григория Нисского можно найти более высокое учение о человеке, но
и у него еще не осмыслен творческий опыт человека [См. интересную
книгу иезуита Ганса фон Бальтазара «Presence et pensene.
По личным нравственным качествам это был не только один из лучших русских людей, но
и человек, близкий к святости [См. необыкновенно интересную
книгу «Любовь у людей 60-х годов», где собраны письма Чернышевского, особенно к жене, с каторги.].
В отличие от людей 40-х годов, он почти совсем не знал немецкой идеалистической философии, которая могла бы помочь ему лучше решить беспокоившие его вопросы о «субъективном методе» в социологии
и о «борьбе за индивидуальность» [См. мою старую
книгу «Субъективизм
и индивидуализм в общественной философии».].
Если в мою комнату вломится русская жизнь со всеми ее бытовыми особенностями
и разобьет бюст Белинского
и сожжет мои
книги, я не покорюсь
и людям деревни; я буду драться, если у меня, разумеется, не будут связаны руки».
Атеизм Добролюбова, как
и вообще русский атеизм, родствен маркионизму по своим первоистокам, но выражен в эпоху отрицательного просветительства [См. мою
книгу «Психология русского нигилизма
и атеизма».].
Он очень не любил немцев,
и его главная
книга носит заглавие: «Кнуто-германская империя».
Киреевский
и Хомяков не написали ни одной философской
книги, они ограничились лишь философскими статьями.
Этот путь будет продолжать Вл. Соловьев
и напишет
книги для выражения своей философии.
Mahler. «Die Einheit in der Kirche»
и книгу Е. Wermeil. «J. A.
Образ его, если взять его в целом, более интересен
и оригинален, чем его философия в собственном смысле [Для характеристики личности Вл. Соловьева особенно интересна
книга К. Мочульского «Владимир Соловьев».
По-настоящему предметом философии должно было бы быть не бытие вообще, а то, чему
и кому бытие принадлежит, т. е. сущее [См. мою еще не напечатанную
книгу «Творчество
и объективизация.
Католические симпатии
и уклоны, особенно выраженные, когда он писал
книгу «Россия
и Вселенская Церковь», были выражением универсализма Вл. Соловьева.
Его
книга об Апокалипсисе, которую он писал большую часть жизни
и которой придавал особенное значение, — самое слабое из его произведений, очень устаревшее,
и сейчас ее читать невозможно.
Новым у него был исключительный интерес к вопросу об отношении православия к современности, так
и называется одна из его
книг [См. его
книги «Об отношении православия к современности»
и «О современных потребностях мысли
и жизни, особенно русской».].
Епископ Феофан Затворник писал исключительно
книги по духовной жизни
и аскетике в духе «Добротолюбия».
Единственным замечательным трудом в этой области, стоящим на высоте европейской науки
и свободной философской мысли, была
книга кн. С.
Леон Блуа, редкий во Франции писатель апокалиптического духа, был враждебен буржуазному обществу
и буржуазной цивилизации, его не любили
и мало ценили [См. изумительную
книгу Л. Блуа «Exegese des lieux communs».
Я, с своей стороны, могу только признать вас своим учителем
и отцом духовным» [См.
книгу В. А. Кожевникова «Николай Федорович Федоров», очень богатую материалами.].
В. Тернавцев, который писал замечательную
книгу об Апокалипсисе, очень верил в Первую Ипостась, Отца,
и Третью Ипостась, Духа, но мало верил во Вторую Ипостась, Сына.
Приехав из-за границы, он привез с собой религию Диониса, о которой написал замечательную
и очень ученую
книгу.
Книги его переведены на иностранные языки,
и его ценят.
Я характеризовал его православие, как стилизованное православие [Моя статья в «Русской мысли» о
книге П. Флоренского «Столп
и утверждение истины» называлась «Стилизованное православие».].
Его блестящая
книга «Столп
и утверждение истины» произвела большое впечатление в некоторых кругах
и на многих имела влияние, например, на С. Н. Булгакова, человека совсем другой формации
и иного душевного склада.
Характерно, что в
книге, которая представляет целую богословскую систему, хотя
и не в систематической форме, почти совсем нет Христа.
Выражает он это с большими опасениями, так как
книга его была диссертацией для Духовной академии,
и он стал ее профессором
и священником.
Книга была посвящена основной теме моей жизни
и моей мысли — теме о человеке
и его творческом призвании.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные
книги не глядел.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик
и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир
книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат
и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Татьяна взором умиленным // Вокруг себя на всё глядит, //
И всё ей кажется бесценным, // Всё душу томную живит // Полумучительной отрадой: //
И стол с померкшею лампадой, //
И груда
книг,
и под окном // Кровать, покрытая ковром, //
И вид в окно сквозь сумрак лунный, //
И этот бледный полусвет, //
И лорда Байрона портрет, //
И столбик с куклою чугунной // Под шляпой с пасмурным челом, // С руками, сжатыми крестом.
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной
книгой бродит, // Она в ней ищет
и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает
и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть // Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни был он, // Уж верно был не Грандисон.
Но та, сестры не замечая, // В постеле с
книгою лежит, // За листом лист перебирая, //
И ничего не говорит. // Хоть не являла
книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.