Неточные совпадения
Народ
сам принимает страдание, но
как будто бы мало верит в милосердие Христа.
Особенно благодаря тому, что Русская Церковь отстаивала ранний католицизм в борьбе с его врагами — папизмом и протестантизмом, а также благодаря тому, что она не отрицала разум,
как это делала Римская Церковь, и не допускала при этом возможности появления заблуждений, которые могут отсюда возникать,
как это происходит в протестантизме — она единственная способна стать посредником, что, впрочем, должно быть сделано единственной основой науки в России — и
самими русскими».
О, знаете ли вы, господа,
как дорога нам, мечтателям-славянофилам, по-вашему, ненавистникам Европы, — эта
самая Европа, эта страна „святых чудес“.
«Свое собственное, вольное и свободное хотение, — говорит подпольный человек, — свой собственный, хотя бы
самый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы до сумасшествия, — вот это-то и есть та
самая,
самая выгодная выгода, которая ни под
какую классификацию не подходит и которой все системы и теории постепенно разлетаются к черту».
Для Достоевского вопрос этот решается свободой,
как основой мира, и Христом, т. е. принятием на себя страданий мира
самим Богом.
Он
самый страстный и крайний защитник свободы человека,
какого только знает история человеческой мысли.
Как было у
самого Маркса?
Он делает жуткое предсказание: если какой-нибудь народ попробует осуществить в своей стране марксизм, то это будет
самая страшная тирания,
какую только видел мир.
Это есть
самое крайнее отвержение авторитета и принуждения,
какое знает история христианства, и Достоевский выходит тут за пределы исторического православия и исторического христианства вообще, переходит к эсхатологическому христианству, к христианству Духа, раскрывает профетическую сторону христианства.
Достоевский,
как будто,
сам недостаточно понимал анархические выводы из легенды.
Уже в конце века и в начале нового века странный мыслитель Н. Федоров, русский из русских, тоже будет обосновывать своеобразный анархизм, враждебный государству, соединенный,
как у славянофилов, с патриархальной монархией, которая не есть государство, и раскроет
самую грандиозную и
самую радикальную утопию,
какую знает история человеческой мысли.
Это было толстовство платоническое, толстовская мораль считалась неосуществимой, но
самой высокой,
какую только можно себе представить.
Самое художество его космическое, в нем
как бы космическая жизнь
сама себя выражает.
Оригинальность его была в том, что он не столько хотел осуществления в полноте жизни христианских принципов, сколько приобретения полноты жизни
самого Христа,
как бы продолжения воплощения Христа во всей жизни.
Человеческая личность реальна в бытии и идеальна по своей природе, и
самым фактом своей идеальной реальности она непосредственно утверждает объективное существование Бога
как истинной личности».
Он —
самый крайний противник и острый критик юридической теории искупления,
как сделки с Богом.
При этом
самый быт русский, например купеческий быт, описанный Островским, бывал безобразен в такой степени, в
какой этого не знали народы западной цивилизации.
Теократия, осуществленная в истории, исключает эсхатологическую перспективу, она делает конец
как бы имманентным
самой истории.
Это
как бы оправдывало
самые контрреволюционные и обскурантские апокалиптические теории.
В
самой германской мысли есть элемент, нам враждебный, особенно в Гегеле, в Ницше и,
как это ни странно, в Марксе.
В передней не дали даже и опомниться ему. «Ступайте! вас князь уже ждет», — сказал дежурный чиновник. Перед ним, как в тумане, мелькнула передняя с курьерами, принимавшими пакеты, потом зала, через которую он прошел, думая только: «Вот как схватит, да без суда, без всего, прямо в Сибирь!» Сердце его забилось с такой силою, с какой не бьется даже у наиревнивейшего любовника. Наконец растворилась пред ним дверь: предстал кабинет, с портфелями, шкафами и книгами, и князь гневный,
как сам гнев.
В старости у него образовался постоянный взгляд на вещи и неизменные правила, — но единственно на основании практическом: те поступки и образ жизни, которые доставляли ему счастие или удовольствия, он считал хорошими и находил, что так всегда и всем поступать должно. Он говорил очень увлекательно, и эта способность, мне кажется, усиливала гибкость его правил: он в состоянии был тот же поступок рассказать
как самую милую шалость и как низкую подлость.
Он, можно сказать, плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же,
как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира души своей.
Неточные совпадения
Городничий (дрожа).По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния…
Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай и сахар. Если ж и были
какие взятки, то
самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья. Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-богу клевета. Это выдумали злодеи мои; это такой народ, что на жизнь мою готовы покуситься.
Почтмейстер. Куды воротить! Я,
как нарочно, приказал смотрителю дать
самую лучшую тройку; черт угораздил дать и вперед предписание..
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен,
как бревно. Я ему прямо скажу:
как хотите, я не могу жить без Петербурга. За что ж, в
самом деле, я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Анна Андреевна. Ах,
какой чурбан в
самом деле! Ну, когда тебе толкуют?
Анна Андреевна. Вот хорошо! а у меня глаза разве не темные?
самые темные.
Какой вздор говорит!
Как же не темные, когда я и гадаю про себя всегда на трефовую даму?