Неточные совпадения
Русский народ не был народом культуры по преимуществу,
как народы Западной Европы,
он был более народом откровений и вдохновений,
он не знал меры и легко впадал в крайности.
Его пробовали канонизировать, но в сознании русского народа
он не сохранился,
как образ святого.
Когда Никон сказал: «Я русский, но вера моя греческая», —
он нанес страшный удар идее Москвы,
как Третьего Рима.
Но на запрос Екатерины митрополит Платон ответил, что
он «молит Бога, чтобы во всем мире были христиане таковы,
как Новиков».
Русские были так увлечены Гегелем, Шеллингом, Сен-Симоном, Фурье, Фейербахом, Марксом,
как никто никогда не был увлечен на
их родине.
Материализм был предметом религиозной веры, и противники
его в известную эпоху трактовались
как враги освобождения народа.
«Если бы закон, — говорит
он, — или государь, или
какая бы то ни было другая власть на земле принуждали тебя к неправде, к нарушению долга совести, то будь непоколебим.
«Я люблю мое отечество,
как Петр Великий научил меня любить
его».
Чаадаев думал, что силы русского народа не были актуализированы в
его истории,
они остались
как бы в потенциальном состоянии.
Лицо
его не было расплывчатым,
как лицо многих русских людей, у
него был резко очерченный профиль.
Про Хомякова Герцен сказал: «
Он,
как средневековые рыцари, караулившие Богородицу, спал вооруженный».
Киреевский противополагает тип русского богословия типу богословия западного, то это нужно понимать,
как программу, план русского богословия, так
как никакого русского богословия не было,
оно лишь начинается с Хомякова.
«Все прекрасное, благородное, христианское нам необходимо,
как свое, хотя бы
оно было европейское».
Для
них православные христиане
как будто имеют свой пребывающий град.
Община была для
них не исторической, а внеисторической величиной,
как бы «иным миром» в этом мире.
Они очень преуменьшили элемент язычества в русском народном православии, так же
как и влияние византизма.
У русских нет того иерархического чувства, которое есть у западных людей,
его нет ни в
какой области.
Особенно благодаря тому, что Русская Церковь отстаивала ранний католицизм в борьбе с
его врагами — папизмом и протестантизмом, а также благодаря тому, что она не отрицала разум,
как это делала Римская Церковь, и не допускала при этом возможности появления заблуждений, которые могут отсюда возникать,
как это происходит в протестантизме — она единственная способна стать посредником, что, впрочем, должно быть сделано единственной основой науки в России — и самими русскими».
Баадер предлагает, чтобы несколько русских приехало в Мюнхен учиться и слушать
его лекции, чтобы «заполнить пробел, который существует
как в России, так и на Западе, послужить примером для Запада и доказать
ему (что еще не сделано), что истинная наука не существует без веры и что истинная вера не может существовать без науки».
Он был прекрасный человек,
он очаровывал и влиял,
как профессор, но мысль
его была мало оригинальной.
Грановский хочет остаться верен идеализму, дорожит верой в бессмертие души,
он противник социализма, думая, что социализм враждебен личности, в то время
как Герцен и Белинский переходят к социализму и атеизму.
Он был нетерпим и исключителен,
как и все увлеченные идеей русские интеллигенты, и делил мир на два лагеря.
Но вернее было бы
его характеризовать
как гуманиста-скептика.
Он не был по натуре верующим, энтузиастом,
как Белинский.
Он понимал, что религия прогресса не рассматривает никого и ничего, никакой момент
как самоценность.
Но
он чуял истину о невозможности рассматривать настоящее исключительно
как средство для будущего.
Он устанавливает культурно-исторические типы,
как устанавливает типы в животном царстве.
Знаете ли вы,
как дороги нам эти „чудеса“ и
как любим и чтим, более чем братски любим и чтим мы великие племена, населяющие ее, и все великое и прекрасное, совершенное
ими?
Он думал,
как и большая часть мысливших на тему — Россия и Европа, что в Европе начинается разложение, но что у нее есть великое прошлое и что она внесла великие ценности в историю человечества.
Он имел такое же значение,
какое имел Платон для патристики и Аристотель для схоластики.
Вот
как выражает Белинский свою социальную утопию, свою новую веру: «И настанет время, — я горячо верю этому, настанет время, когда никого не будут жечь, никому не будут рубить головы, когда преступник,
как милости и спасения, будет молить себе конца, и не будет
ему казни, но жизнь останется
ему в казнь,
как теперь смерть; когда не будет бессмысленных форм и обрядов, не будет договоров и условий на чувства, не будет долга и обязанностей, и воля будет уступать не воле, а одной любви; когда не будет мужей и жен, а будут любовники и любовницы, и когда любовница придет к любовнику и скажет: „я люблю другого“, любовник ответит: „я не могу быть счастлив без тебя, я буду страдать всю жизнь, но ступай к тому, кого ты любишь“, и не примет ее жертвы, если по великодушию она захочет остаться с
ним, но, подобно Богу, скажет ей: хочу милости, а не жертв…
Гениальность
его темы, порождающей все противоречия, была в том, что человек берется
как бы выпавшим из миропорядка.
Как и многие русские люди,
он искал Царства Божьего на земле.
Он не реалист и не сатирик,
как раньше думали.
Он поклонялся Гоголю
как писателю.
В этом большое значение Гоголя, помимо
его значения
как художника.
Счастлив, кто посетил сей мир
В
его минуты роковые:
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он обозначает не русский только, но и мировой кризис гуманизма, так же
как Ницше.
Он самый страстный и крайний защитник свободы человека,
какого только знает история человеческой мысли.
При этом нужно сказать, что Нечаев, которого автор «Бесов» неверно изображает, был настоящим аскетом и подвижником революционной идеи и в своем «Катехизисе революционера» пишет
как бы наставление к духовной жизни революционера, требуя от
него отречения от мира.
На этом серединном культурном царстве нельзя остановиться,
как хотели бы гуманисты Запада,
оно разлагается, и обнажаются предельно конечные состояния.
Л. Толстой есть антипод Ницше,
он есть русское противоположение Ницше,
как и Гегелю.
Значительно позже В. Розанов, когда
он принадлежал еще к славянофильскому консервативному лагерю, говорит с возмущением, что человек превращен в средство исторического процесса, и спрашивает, когда же человек появится
как цель [См.: В. Розанов.
Красота
ему была дороже человека, и во имя красоты
он был согласен на
какие угодно страдания и истязания людей.
Не будучи жестоким человеком,
он проповедовал жестокость во имя своих высших ценностей, совсем
как Ницше.
Мы увидим,
как натуралистическая социология переходит у
него в апокалиптику, и оценки эстетические совпадают у
него с оценками религиозными.
Он, в конце концов, увидел человека
как исключительный продукт общества, класса и подчинил целиком человека новому обществу, идеальному социальному коллективу вместо того, чтобы подчинить общество человеку, окончательно освободить человека от категории социального класса.
М. В. Петрашевский, русский помещик, был убежденным фурьеристом и устроил у себя в деревне фаланстер, который крестьяне сожгли
как новшество, противное
их быту.
Для русского народничества, в отличие от национализма,
оно имело анархическую тенденцию, и это в славянофильстве так же,
как и в народничестве левого лагеря.
Белинский любил литературу, и у
него,
как у критика, была большая чуткость.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок //
Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда //
Ему не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем
он // Для оной жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли
он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя //
Как совершенства образец. //
Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов был жертвовать собой, // И при конце последней части // Всегда наказан был порок, // Добру достойный был венок.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. //
Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, //
Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.