Неточные совпадения
И возможно, что будет
еще новая Россия.
Очень
еще характерно для русского народа появление самозваных царей из народа
и пророков-исцелителей.
Первым культурным свободолюбивым человеком в России был масон
и декабрист, но он не был
еще самостоятельно мыслящим.
Но сами масоны
и декабристы, родовитые русские дворяне, не были
еще типичными интеллигентами
и имели лишь некоторые черты, предваряющие явление интеллигенции.
Не был
еще интеллигентом Пушкин, величайшее явление русской творческой гениальности первой трети века, создатель русского языка
и русской литературы.
В кружках 40-х годов славянофилы
и западники могли
еще спорить в одних
и тех же салонах.
У детей
и внуков славянофилов это противоречие
еще усилится, они просто стали националистами, чего нельзя сказать про основателей славянофильства.
Но
и став славянофилом, он писал: «Я
и теперь
еще люблю Запад, я связан с ним многими неразрывными сочувствиями.
При всей вражде их к империи они
еще чувствовали твердую почву под ногами
и не предчувствовали грядущих катастроф.
Баадер предлагает, чтобы несколько русских приехало в Мюнхен учиться
и слушать его лекции, чтобы «заполнить пробел, который существует как в России, так
и на Западе, послужить примером для Запада
и доказать ему (что
еще не сделано), что истинная наука не существует без веры
и что истинная вера не может существовать без науки».
Западники приняли реформу Петра
и петровский период, но отнеслись
еще более отрицательно к империи Николая I, чем славянофилы.
Он
еще не делает различия между индивидуумом
и личностью.
«Что вы подобное учение опираете на православную церковь, это я
еще понимаю: она всегда была опорою кнута
и угодницей деспотизма; но Христа-то зачем вы примешали тут?..
Значительно позже В. Розанов, когда он принадлежал
еще к славянофильскому консервативному лагерю, говорит с возмущением, что человек превращен в средство исторического процесса,
и спрашивает, когда же человек появится как цель [См.: В. Розанов.
Григория Нисского можно найти более высокое учение о человеке, но
и у него
еще не осмыслен творческий опыт человека [См. интересную книгу иезуита Ганса фон Бальтазара «Presence et pensene.
Эта тема поставлена
еще Чаадаевым
и потом повторяется постоянно в нашей умственной
и духовной истории.
Этого
еще не было в 40-е годы, когда существовали одиночки
и небольшие кружки.
Любовь Чернышевского к жене, с которой он был разлучен — одно из самых изумительных проявлений любви между мужчиной
и женщиной, она
еще выше любви Милля к своей жене, Льюиса к Дж. Элиот.
Тема, поставленная
еще Белинским
и Герценом, о конфликте между человеческой личностью, индивидуумом,
и природным
и историческим процессом приобретает своеобразный характер в социологических работах Михайловского.
В народе были
еще сильны старые верования в религиозную освященность самодержавной монархии, он был более враждебен помещикам
и чиновникам, чем царю.
Об отношении Л. Толстого к Руссо я
еще буду говорить в связи с учением о непротивлении злу насилием
и его анархизмом.
Огромная разница
еще в том, что в то время как Руссо не остается в правде природной жизни
и требует социального контракта, после которого создается очень деспотическое государство, отрицающее свободу совести, Толстой не хочет никакого социального контракта
и хочет остаться в правде божественной природы, что
и есть исполнение закона Бога.
И в этом виноваты не только безбожники, но
еще более те, которые пользовались верой в Бога для низших
и корыстных земных целей, для поддержания злых форм государства.
По-настоящему предметом философии должно было бы быть не бытие вообще, а то, чему
и кому бытие принадлежит, т. е. сущее [См. мою
еще не напечатанную книгу «Творчество
и объективизация.
Еще невольник суетному миру
Под грубою корою вещества
Так я прозрел нетленную порфиру
И ощутил сиянье Божества.
Он хотел быть разом
и католиком,
и православным, хотел принадлежать ко Вселенской Церкви, в которой была бы полнота, какой нет
еще ни в католичестве, ни в православии, взятых в их изолированности
и самоутверждении, он допускал возможность интеркоммюниона.
Нужно
еще сказать, что борьба, которую Вл. Соловьев вел с национализмом, торжествовавшим в 80-е годы, внешне может казаться устаревшей, но она остается живой
и для нашего времени.
Но он, как
и славянофилы,
еще держался за монархию, совсем, впрочем, непохожую на абсолютизм
и империализм.
Вспоминаю простого мужика, чернорабочего,
еще очень юного,
и беседы с ним.
Это было глубокое разочарование в путях истории
и неверие в существование
еще исторических задач.
Он делает страшное предсказание: «Русское общество,
и без того довольно эгалитарное по привычкам, помчится
еще быстрее всего другого по смертному пути всесмешения…
и мы неожиданно из наших государственных недр, сперва бессословных, а потом бесцерковных или уже слабо церковных, — родим антихриста».
Интересно сопоставить русские мессианские
и эсхатологические идеи с идеями величайшего философа польского мессианизма Чешковского, который до сих пор недостаточно
еще оценен.
Поэты-символисты, со свойственной им чуткостью, чувствовали, что Россия летит в бездну, что старая Россия кончается
и должна возникнуть новая Россия,
еще неизвестная.
И все-таки нужно признать, что был разрыв между интересами высшего культурного слоя ренессанса
и интересами революционного социального движения в народе
и в левой интеллигенции, не пережившей
еще умственного
и духовного кризиса.
Для Нового Иерусалима необходима коммюнотарность, братство людей,
и для этого необходимо
еще пережить эпоху Духа Св., в которой будет новое откровение об обществе.
Около чайного стола Обломов увидал живущую у них престарелую тетку, восьмидесяти лет, беспрерывно ворчавшую на свою девчонку, которая, тряся от старости головой, прислуживала ей, стоя за ее стулом. Там и три пожилые девушки, дальние родственницы отца его, и немного помешанный деверь его матери, и помещик семи душ, Чекменев, гостивший у них,
и еще какие-то старушки и старички.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана // Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Бывало, он
еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, //
И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Всего, что знал
еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада //
И труд,
и мука,
и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий
и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.