Неточные совпадения
Эрос не есть любовь к конкретному живому существу, существу смешанному (смесь
мира идейного и
мира чувственного), это есть любовь к
красоте, к верховному благу, к божественному совершенству.
Ни одно конкретное существо не соответствует
красоте идейного
мира в платоновском смысле.
Нужно даже решительно сказать, что
красота более характеризует совершенство существования
мира и человека, чем добро.
Преображенный
мир есть
красота.
Красота есть победа над тяжестью и уродством
мира.
Через
красоту происходит прорыв к
миру преображенному, к
миру иному, чем наш.
Красота может быть не пленом, а победой над
миром.
Объективированный
мир сам по себе не знает
красоты.
Красота есть прорыв через этот
мир, освобождение от его детерминизма.
Но
красота не может принадлежать
миру детерминации; она есть освобождение от детерминации, вольное дыхание.
Красота не входит в человека из объективного
мира.
Красота есть прорыв в объективированном
мире, преображение
мира, победа над уродством и над тяжестью мировой необходимости.
Красота есть прорыв, она дается духовной борьбой, но это прорыв не к вечному, неподвижному
миру идей, а к
миру преображенному, который достигается человеческим творчеством, к
миру небывшему, не к «бытию», а к свободе.
Но
красота не есть только созерцание,
красота всегда говорит о творчестве, о творческой победе в борьбе против рабства
мира.
Красота агонизирует и исчезает из объективированного
мира.
За чаем Клим услыхал, что истинное и вечное скрыто в глубине души, а все внешнее, весь мир — запутанная цепь неудач, ошибок, уродливых неумелостей, жалких попыток выразить идеальную
красоту мира, заключенного в душах избранных людей.
Люди считали, что священно и важно не это весеннее утро, не эта
красота мира Божия, данная для блага всех существ, — красота, располагающая к миру, согласию и любви, а священно и важно то, чтò они сами выдумали, чтобы властвовать друг над другом.
Безграничные океаны с их грозами, простор и
красота мира, кипучая и разнообразная деятельность людей — все это подменилось представлением о листе бумаги с пятнами, чертами и кружками…
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева
красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять в герои добродетельного человека, но… может быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в
мире, со всей дивной
красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.
Что неприступной я не знаю высоты», // Орёл к Юпитеру взывает: // «И что смотрю оттоль на
мира красоты, // Куда никто не залетает».
Много мыслительной заботы посвятил он и сердцу и его мудреным законам. Наблюдая сознательно и бессознательно отражение
красоты на воображение, потом переход впечатления в чувство, его симптомы, игру, исход и глядя вокруг себя, подвигаясь в жизнь, он выработал себе убеждение, что любовь, с силою Архимедова рычага, движет
миром; что в ней лежит столько всеобщей, неопровержимой истины и блага, сколько лжи и безобразия в ее непонимании и злоупотреблении. Где же благо? Где зло? Где граница между ними?
Первый мах в творении всесилен был; вся чудесность
мира, вся его
красота суть только следствия.