Неточные совпадения
В основе христианской антропологии лежат две
идеи: 1) человек есть образ и подобие Бога-Творца и 2) Бог вочеловечился, Сын Божий
явился нам как богочеловек.
Последствием этого
является тиранство закона, которое есть тиранство общества над личностью, общеобязательной
идеи над индивидуальным, личным, неповторимым, единичным.
Человеку внушили
идею, что верховным благом и верховной целью
является счастье, чтобы держать его в рабстве.
Христианство в своих первичных и девственных суждениях не только усомнилось в том, что
идея добра
является верховной в жизни, но и резко противоположило свою мораль морали, основанной на
идее добра и норме добра.
В основе христианства лежит не отвлеченная и всегда бессильная
идея добра, которая неизбежно
является нормой и законом по отношению к человеку, а живое существо, личность, личное отношение человека к Богу и ближнему.
И человеческая личность есть верховная ценность не потому, что она
является носителем общеобязательного нравственного закона, как у Канта, а именно потому, что она есть Божья
идея и Божий образ, носитель божественного начала жизни.
Учение Платона об идеях, вершиной которых
является идея Блага, само Божество, необходимо имеет два аспекта, вверх и вниз: идеи имеют самосущее бытие в «умном месте», представляя собой нечто трансцендентное мировому бытию, как быванию, но они же его собой обосновывают, бытие причастно им, а они бытию, между двумя мирами существует неразрывная связь — причины и следствия, основы и произведения, эроса и его предмета и т. д.
Влекомые чувством любознательности, они разломали часы, чтобы посмотреть, что внутри их заключается, и видят там колеса, маятник и пружину, и вдруг кому-либо из них пришла на ум догадка, что стрелки двигает пружина, значит, в его уме
явилась идея часового устройства…
Неточные совпадения
Услышит о каком-нибудь замечательном произведении — у него
явится позыв познакомиться с ним; он ищет, просит книги, и если принесут скоро, он примется за нее, у него начнет формироваться
идея о предмете; еще шаг — и он овладел бы им, а посмотришь, он уже лежит, глядя апатически в потолок, и книга лежит подле него недочитанная, непонятая.
Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью. Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу
являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной
идеи, еще реже превращалась в намерение. Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте.
На террасе говорили о славянофилах и Данилевском, о Герцене и Лаврове. Клим Самгин знал этих писателей, их
идеи были в одинаковой степени чужды ему. Он находил, что, в сущности, все они рассматривают личность только как материал истории, для всех человек
является Исааком, обреченным на заклание.
Такие мысли
являлись у нее неожиданно, вне связи с предыдущим, и Клим всегда чувствовал в них нечто подозрительное, намекающее. Не считает ли она актером его? Он уже догадывался, что Лидия, о чем бы она ни говорила, думает о любви, как Макаров о судьбе женщин, Кутузов о социализме, как Нехаева будто бы думала о смерти, до поры, пока ей не удалось вынудить любовь. Клим Самгин все более не любил и боялся людей, одержимых одной
идеей, они все насильники, все заражены стремлением порабощать.
— Сам народ никогда не делает революции, его толкают вожди. На время подчиняясь им, он вскоре начинает сопротивляться
идеям, навязанным ему извне. Народ знает и чувствует, что единственным законом для него
является эволюция. Вожди всячески пытаются нарушить этот закон. Вот чему учит история…