Неточные совпадения
И различие тут нужно видеть прежде всего в том, что христианская
любовь конкретна и лична, гуманистическая же
любовь отвлеченна и безлична, что для христианской
любви дороже всего человек, для гуманистической же
любви дороже всего «идея»,
хотя бы то была «идея» человечества и человеческого блага.
Тогда она требует отречения и жертвы всяким творческим вдохновением,
хотя бы то было вдохновение
любви к ближнему, во имя отвлеченной идеи личного совершенства и богопослушания.
Законническая этика решает вопрос очень просто: если происходит столкновение нравственного долга с
любовью,
хотя бы и обладающей высшей ценностью, то нужно пожертвовать
любовью во имя нравственного долга, если происходит столкновение ценности чисто нравственной с творческим призванием в познании или искусстве, то нужно пожертвовать творческим призванием во имя ценности чисто нравственной.
Христианство укрепилось и победило через аскетическое отношение к космической жизни, через отталкивание от природного и тварного,
хотя бы то был природный, тварный человек, и совсем не выработало этики
любви к космическому, к тварному, ко всему живому.
Христианство в принципе разрешает его откровением о богочеловечестве и богочеловеческой
любви, о
любви к Богу и
любви к людям,
хотя трагический конфликт остается и изживается лишь в опыте и творчестве.
Но половая
любовь имеет последствия, которые ввергают ее в социальную обыденность и подчиняют ее законам,
хотя она по сущности своей не принадлежит социальной обыденности.
Вопрос ставится лишь тогда, когда настоящей
любви нет, когда
любовь охладела или умерла, когда внутреннее
хотят заменить внешним, благодатную энергию законом.
Социальная обыденность пытается ослабить эту связь
любви со смертью, она
хочет обезопасить
любовь в мире и устроить ее.
Все, что делает человек из страха ада, а не из
любви к Богу и к совершенной жизни, лишено всякого религиозного значения,
хотя в прошлом этот мотив был наиболее использован для религиозной жизни.
Любовь есть сверхдобро, и в ней начинается райская жизнь,
хотя и омраченная страданием, порожденным греховной стихией.
Хотя любовь и называют чувством капризным, безотчетным, рождающимся, как болезнь, однако ж и она, как все, имеет свои законы и причины.
«Он любит другую женщину, это еще яснее, — говорила она себе, входя в свою комнату. — Я
хочу любви, а ее нет. Стало быть, всё кончено, — повторила она сказанные ею слова, — и надо кончить».
— Ведь эта уже одряхлела, изжита, в ней есть даже что-то безумное. Я не могу поверить, чтоб мещанская пошлость нашей жизни окончательно изуродовала женщину, хотя из нее сделали вешалку для дорогих платьев, безделушек, стихов. Но я вижу таких женщин, которые не хотят — пойми! — не
хотят любви или же разбрасывают ее, как ненужное.
— Наоборот: ты не могла сделать лучше, если б
хотела любви от меня. Ты гордо оттолкнула меня и этим раздражила самолюбие, потом окружила себя тайнами и раздражила любопытство. Красота твоя, ум, характер сделали остальное — и вот перед тобой влюбленный в тебя до безумия! Я бы с наслаждением бросился в пучину страсти и отдался бы потоку: я искал этого, мечтал о страсти и заплатил бы за нее остальною жизнью, но ты не хотела, не хочешь… да?
Неточные совпадения
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, // Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, //
Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я не
хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.
— Послушай, — сказал Грушницкий очень важно, — пожалуйста, не подшучивай над моей
любовью, если
хочешь остаться моим приятелем…
Она мне кинула взгляд, исполненный
любви и благодарности. Я привык к этим взглядам; но некогда они составляли мое блаженство. Княгиня усадила дочь за фортепьяно; все просили ее спеть что-нибудь, — я молчал и, пользуясь суматохой, отошел к окну с Верой, которая мне
хотела сказать что-то очень важное для нас обоих… Вышло — вздор…
Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь
любви молоденькой девочки, которую обольстить я не
хочу и на которой никогда не женюсь? К чему это женское кокетство? Вера меня любит больше, чем княжна Мери будет любить когда-нибудь; если б она мне казалась непобедимой красавицей, то, может быть, я бы завлекся трудностью предприятия…
Кто ж виноват? зачем она не
хочет дать мне случай видеться с нею наедине?
Любовь, как огонь, — без пищи гаснет. Авось ревность сделает то, чего не могли мои просьбы.