Неточные совпадения
Так и на всем познавательном пути его перед ним продолжает стоять познание, а
не бытие.
И фактически
такой независимости философия никогда
не могла получить.
Философия в конце концов неизбежно становится философией духа, и только в
таком качестве своем она
не зависит от науки.
Так же бесплодны и
не нужны все учения о Боге, которые
не учат о благодатном действии Бога на человека и мир.
Как у Канта
не выяснен этот вопрос,
так он
не выяснен и у Гегеля.
Так и идеальное бытие Гуссерля совсем
не спасает человека от релятивизма и скептицизма.
Естественные науки
не производят
такого опустошения, какое производит историческое и психологическое исследование духа, в котором объективирование есть умерщвление реального предмета, ибо этот реальный предмет совсем
не есть объективированный предмет.
И все-таки феноменологически нельзя построить этики, нельзя потому, что феноменология
не предусматривает состояние человека, как познающего.
Но этический предмет
не поддается никогда
такого рода интуитивному описанию.
Свободный нравственный акт может совершаться
не только относительно
так наз. нравственной жизни, но и относительно всей жизни человека.
И тот готтентот, который на вопрос, что
такое добро и что
такое зло, ответил: «Добро, когда я украду чужую жену, зло же, когда у меня украдут жену», совсем
не находился по ту сторону добра и зла, по ту сторону различения и оценки.
Глубина бытия в себе, глубина жизни совсем
не «добрая» и
не «злая»,
не «нравственная» и
не «безнравственная», она лишь символизуется
так, лишь обозначается по категориям этого мира.
Можно
не соглашаться с взглядами Маркиона, [См. лучшую из книг Гарнака «Marcion».] гностиков, манихеев, но нельзя
не отнестись с уважением к тому, что их
так мучила проблема зла.
Только
так и можно понять тайну Искупления, если
не понимать ее юридически-судебно.
Только
такое понимание божественной мистерии
не делает этику атеистической.
Но факт существования зла, за которое возлагается ответственность
не на Творца, а на тварь, делает непонятным
такое унижение тварного мира!
И только
так можно понять происхождение зла,
не сделав за него ответственным Бога.
И мы стоим перед великой загадкой: как человек мог
не захотеть рая, о котором он
так вспоминает и
так мечтает в наш мировой эон, как мог он отпасть от рая?
Сказание о рае выражено
так, будто был только Бог-Отец, и даже
не Бог-Отец, ибо без Сына нет Отца, а Бог — творческая сила.
И потому человек
так стремится забыться, потерять сознание в экстазе, опьянении, если
не высшего, то низшего порядка.
Но сейчас же мы должны признать, что Он
не есть добро, а сверх-добро,
так как к Нему категория добра неприменима.
Такого рода антропология совсем
не раскрывает учения об образе и подобии Божьем в человеке и может быть источником натуралистического понимания человеческой природы.
Для
такой точки зрения натуральное
не может быть освящено, просветлено и преображено, и потому натурализм торжествует победу с другого конца.
Такого рода антропология учит о человеке как о существе природном, а
не духовном и потому
не раскрывает учение об образе и подобии Божьем в человеке.
Индивидуум может совсем
не обладать
такой цельностью и единством, может быть разорванным, и все может быть в нем смертным.
Но понимать это нельзя
так, что личность сама по себе
не есть ценность, а есть лишь средство для ценностей сверхличных.
Человек сплошь и рядом вымещает на невинных людях то, что жизнь его
не удалась
так, как бы он хотел, что подсознательное его влечение
не реализовалось и оказалось вытесненным.
Психоанализ обращается с душевной жизнью человека
так, как будто бы самой души и
не существует.
Совершенно
так же
не видел человека, личности К. Маркс.
Психоанализ морализирует и обличает грех,
не зная, что
такое грех и откуда он.
Когда любящий стремится к соединению с любимой женщиной, то он стремится совсем
не к наслаждению и счастью, а к обладанию этой женщиной, которое представляется ему ценностью и благом, счастье же и наслаждение могут быть лишь последствием этого обладания, как, впрочем, может быть и страдание, и мучение, и даже в большинстве случаев
так бывает.
Такого рода доктрина, очень распространенная, совершенно
не соответствует ни современной психологии, ни христианскому откровению и приводит к рабской этике.
И воображение ученых было
так слабо, что
не могли себе в далеком прошлом ничего представить иного, чем то, что видели в современности и на более низких иерархических ступенях жизни.
Грек и римлянин (трагедия, стоицизм) смирялись перед судьбой,
так как
не к кому было на нее апеллировать.
Так, у Канта принцип человеческой личности совершенно отвлеченный и нормативный, он
не имеет отношения к живой и неповторимой человеческой индивидуальности, которой Кант никогда
не интересовался.
Так, коммунистическое общество тоже исключительно основано на благодати, а
не на законе, хотя и на благодати темной и нехристианской.
Но христианский мир сумел жить и строить свое учение
так, как будто бы этика евангельская и этика закона никогда
не сталкивались.
Евангельское добро и заключается в том, чтобы
не считать добро верховным началом жизни, а считать человека
таким началом.
Так как в основании этой своеобразной морали лежит отношение к человеку, к живому существу, к личности, а
не к отвлеченному добру, то она носит в высокой степени динамический характер.
Поэтому христианство иначе относится к «злодеям», чем этика мира сего, оно
не допускает резкого деления людей на две расы, на расу «добрых» и на расу «злых», которым
так дорожат этические учения.
И нет
такого греха, который
не может быть снят и прощен.
«Князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; но между вами да
не будет
так: а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою».
Похоть и есть выход из скуки через зло, когда добро
не оказывается
таким выходом.
Воображение играет
такую роль
не только в мифотворчестве и искусстве, где никто этой роли
не отрицает, но и в научных открытиях, и в технических изобретениях, и в нравственной жизни, в создании более высокого типа отношений между людьми.
Подобно тому как в атоме скована огромная и страшная энергия и она может быть обнаружена лишь через разложение атома (возможность этого разложения еще
не найдена),
так и в человеческой монаде скована огромная и страшная энергия, и она может быть обнаружена через расплавление сознания и снятие его границ.
Христианскую правду
так трудно исполнить в жизни, потому что она сталкивается
не только с глубокими нашими инстинктами, сохраненными с древних времен, но и с ценностями, от которых нам трудно отказаться.
Так, если любовь будет освобождена от социальных уз, социальных предрассудков и насилий, то это нужно
не для того, чтобы люди могли наслаждаться любовью и удовлетворять свои желания, а для того, чтобы обнаружился внутренний трагизм, серьезность и глубина любви.
Сколько накопляется в подсознательном
такого, что никогда
не выражает себя в сознании или выражает себя совсем несоответственным и непонятным образом.
Так образуется фиктивное окружение жизни и накопляется лицемерие, которое почитается уже
не грехом, а долгом.
Так, мистика
не обыденно-социальна.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но в них
не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух // И
так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
За что ж виновнее Татьяна? // За то ль, что в милой простоте // Она
не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что
так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?