Неточные совпадения
Познающий
не принимает всерьез
своего познания.
Религиозная вера и религиозная жизнь познающего
не могли
не отражаться на его философии, он
не мог их забыть в
своем познании.
Также философ
не может забыть о
своих научных познаниях.
Если философ верит в религиозное откровение, то он
не может в
своем познании
не питаться им.
Если философ-христианин и верит в Христа, то он совсем
не должен согласовать
свою философию с теологией православной, католической или протестантской, но он может приобрести ум Христов, и это сделает его философию иной, чем философия человека, ума Христова
не имеющего.
Философия теряет
свое первородство и
не имеет уже оправдательных документов о
своем древнем происхождении.
Но из этого
не следует, что она должна подчиняться наукам в
своих высших созерцаниях и уподобляться им, соблазняться их шумными внешними успехами: философия есть знание, но невозможно допустить, что она есть знание, во всем подобное науке.
Философ в
своем познании
не может ждать, пока науки сделают
свои открытия.
Философия в конце концов неизбежно становится философией духа, и только в таком качестве
своем она
не зависит от науки.
Философски я могу познавать лишь
свои собственные идеи, делая идеи Платона или Гегеля
своими собственными идеями, т. е. познавая из человека, а
не из предмета, познавая в духе, а
не в объектной природе.
Не может быть философии о чужих идеях, о мире идей, как предмете, как объекте, философия может быть лишь о
своих идеях, о духе, о человеке в себе и из себя, т. е. интеллектуальным выражением судьбы философа.
Феноменологический метод плодотворен, несмотря на
свою пассивность и внечеловечность, и правда его в направленности на бытие, а
не конструкции мысли.
Смысл
не в объекте, входящем в мысль, и
не в субъекте, конструирующем
свой мир, а в третьей,
не объективной и
не субъективной сфере, в духовном мире, духовной жизни, где все активность и духовная динамика.
Бога же мы
не можем создавать, мы можем только к нему приобщиться, можем служить ему
своим творческим деянием, отвечать на его призыв.
Но в глубине
своей нравственное
не зависит от социального.
Социология, которая отрицает, что человек есть духовное существо и что из духовного мира он черпает
свои оценки, есть
не наука, а ложная философия, даже ложная религия.
Атеизм имеет
свои корни совсем
не только в зле, но и в добре.
Богу боятся приписать внутренний трагизм, свойственный всякой жизни, динамику, тоску по
своему другому, по рождению человека, но нисколько
не боятся приписать гнев, ревность, месть и пр. аффективные состояния, которые считаются предосудительными для человека.
Нет сверхмирного Бога, и
не к кому апеллировать страдальцу безвинному на
свои страдания в мире.
Бог-Творец сотворил человека по
своему образу и подобию, т. е. творцом, и призвал его к свободному творчеству, а
не к формальному повиновению
своей силе.
Человек в отличие от Бога в творчестве
своем нуждается в материи, скульптор нуждается в мраморе, из которого высекается статуя, но
не из этой материи,
не из этого чего-то, взятого из мира, зарождается творчество.
Человек
не свободен, когда Бог определил
свое отношение к нему как Творец мира, но он свободен, когда Бог определил
свое отношение к нему, посылая ему благодать.
Сознание по природе
своей никогда
не охватывает целостного существа человека, от него оно всегда отличается и представляется ему сферой подсознательного и сверхсознательного.
Если дьявол целиком подчинен Богу и является орудием Божьего Промысла, если Бог пользуется дьяволом в
своих благих целях, то, в сущности, зла
не существует.
Этика может быть совершенно равнодушной к проблеме зла и нимало ей
не мучиться, потому что она остается замкнутой и самодовольной в
своих законах и нормах и верит, что «добро» всегда право по отношению к самому факту существования «зла».
Маркион и гностики
не понимали свободы и на этом основывали
свое ошибочное мнение о творении мира злым Богом-Демиургом.
Человек есть
не только существо греховное и искупающее
свой грех,
не только существо разумное,
не только существо эволюционирующее,
не только существо социальное,
не только существо больное от конфликта сознания с бессознательным, но человек есть прежде всего существо творческое.
Индивидуум в
своем биологическом самоутверждении и эгоцентризме может оторваться от жизни рода, но это само по себе никогда
не ведет к утверждению личности, к ее раскрытию и расцвету.
Человеческая личность
не может
не определить
своего отношения к обществу, но она
не может нравственно определяться обществом.
Прав и Розанов, прав
не в
своих решениях, а в
своей проблематике.
Пол потому всеобъемлющ по
своему значению, что он объясняет
не только жизнь, но и смерть.
Прав Н. Гартман, что телеологическая точка зрения в этике ведет к отрицанию нравственной свободы человека и утверждает необходимость, хотя сам он
не вполне преодолевает телеологическую точку зрения в
своем учении об идеальных ценностях.
Нравственное достоинство человека и нравственная его свобода определяются совсем
не целью, которой он подчиняет
свою жизнь, а источником, из которого вытекает его нравственная жизнь и деятельность в мире.
Этика закона есть этика дохристианская,
не только ветхозаветно-иудаистическая, но и языческая, первобытно-социальная, и аристотелевская и стоическая, и пелагианская и томистская (в значительной половине
своей) внутри христианства.
В мире греховном личность частью
своего существа обречена жить в социальной обыденности, в которой она
не только насилуется, но и охраняется законом и правом.
Человек
не мог оставаться один, предоставленный
своим силам, зависимый лишь от власти безличного и бесчеловечного закона.
Человек никогда
не остается совсем один и предоставленный
своим силам.
Но христианский мир сумел жить и строить
свое учение так, как будто бы этика евангельская и этика закона никогда
не сталкивались.
Христианство в
своих первичных и девственных суждениях
не только усомнилось в том, что идея добра является верховной в жизни, но и резко противоположило
свою мораль морали, основанной на идее добра и норме добра.
[Очень тонкие есть замечания в книге М. Шелера «Wesen und Formen der Sympatie».] Руководиться в
своих нравственных актах любовью к добру, а
не к человеку, к живым существам и значит практиковать этику, противоположную христианской, евангельской, быть фарисеем и законником.
Символически папа считал себя слугой, но реально он господствовал даже над князьями и вельможами. «Сын Человеческий
не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу
Свою для искупления многих».
Фарисейская этика закона
не любит больных и грешников, ее представители живут в обществе праведных и чистых и охраняют
свои белые одежды.
Добрые и праведные
не могут больше гордиться
своей добротой и праведностью.
Нельзя думать о спасении
своей души, это есть ложное духовное состояние, небесный утилитаризм, думать можно только об осуществлении высших ценностей жизни, о Царстве Божьем для всех существ,
не только для людей, но и для всего мира, т. е. думать о Боге, а
не о себе.
Нужно увидеть центр бытия
не в себе, а в Боге, т. е. в подлинном центре, и тогда все становится на
свое место.
Смирение
не только
не есть отрицание личности, но оно и есть обретение
своей личности, ибо личность может быть найдена лишь в Боге, а
не в затверделой и закоренелой самости.
И когда тебе дано нести
свой крест,
не сравнивай и
не сопоставляй его с крестом другого.
И я должен нести крест
не только
свой, но и чужой, крест моих ближних.
Желание, чтобы человек нес крест
свой,
не есть желание возложить на человека тяжелый крест и распинать его для его спасения.
Мир принужден отказаться
не только от
своего зла и от
своего добра.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с
своей душой // Был недоволен сам собой.
Вот, окружен
своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет,
не пошла Москва моя // К нему с повинной головою. //
Не праздник,
не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.
Задумчивость, ее подруга // От самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы //
Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она //
Не оживляла полотна. // Охоты властвовать примета, // С послушной куклою дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки
своей.
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет. Меня
не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». // И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… // И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно.
Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под
свой покров.
И снится чудный сон Татьяне. // Ей снится, будто бы она // Идет по снеговой поляне, // Печальной мглой окружена; // В сугробах снежных перед нею // Шумит, клубит волной
своею // Кипучий, темный и седой // Поток,
не скованный зимой; // Две жердочки, склеены льдиной, // Дрожащий, гибельный мосток, // Положены через поток: // И пред шумящею пучиной, // Недоумения полна, // Остановилася она.