Неточные совпадения
[Н. Гартман в своей
книге «Metaphysik der Erkenntnis» приходит к тому, что познающий субъект есть часть бытия
и что разум погружен в темное трансинтеллигибельное, которое ему трансцендентно, но которому он имманентен.]
Книга эта хочет быть опытом конкретного учения о человеческой жизни, о ее смысле, ее целях
и ценностях.
[См. замечательную
книгу Розанова «В мире неясного
и нерешенного».]
[Юнг определяет бессознательное как «все те психические содержания
и процессы, которые не сознаются, т. е. которые не отнесены восприемлемым образом к нашему „я“. См. его
книгу „Психологические типы“.
Когда пишется философская или научная
книга или художественное произведение, создается статуя
и принимает окончательную форму симфония, когда строится машина или организуется хозяйственное или правовое учреждение, даже когда организуется жизнь церкви на земле с ее канонами, творческий акт охлаждается, огонь потухает, творец притягивается к земле, вниз.
Власть в мире народилась прежде всего как власть магическая, [На этом очень настаивает Фрэзер, который написал
книгу о магическом происхождении царской власти.]
и отношения властвования — магические отношения.
В древних
книгах, в законах Ману, в Библии, в Талмуде, в Коране жизнь регулирована, подчинена закону, всюду страх нечистоты, запреты, табу, всюду перегородки
и разделительные категории.
Для него Евангелие анархическая
и разрушительная
книга.
[Очень тонкие есть замечания в
книге М. Шелера «Wesen und Formen der Sympatie».] Руководиться в своих нравственных актах любовью к добру, а не к человеку, к живым существам
и значит практиковать этику, противоположную христианской, евангельской, быть фарисеем
и законником.
[См. мои
книги «Смысл творчества»
и «Философия свободного духа».]
Гениальность не означает, что человек имеет огромный дар писать художественные произведения или философские
книги, управлять государством или делать открытия
и изобретения.
[Гениальные мысли о революции высказаны Ж. де Местром в его «Considérations sur la France»
и Карлейлем в его «Французской революции», лучшей из
книг о французской революции.]
[Для психологии
и этики социализма см. замечательную
книгу Henri de Man «Au dela du marxisme», а по психологии
и этике капитализма W.
Я не имею абсолютного права собственности даже на ту ручку пера, которой пишу эту
книгу,
и не могу делать с ней что мне заблагорассудится, не могу ни с того ни с сего разломать ее на части.
[То, что о. П. Флоренский закончил свою
книгу «Столп
и утверждение истины» апологией
и хвалой ревности, есть нравственное осуждение его
книги.]
[Очень много замечательных мыслей можно найти в
книге Розанова «В мире неясною
и нерешенного».]
Только в
книге Иова пробуждается сознание личной судьбы
и ее трагизма.
См. его
книгу «Terre et ciel», где есть интересные мысли об аде, выраженные, как все у него, в форме диалога теолога
и философа.]
Это
книга по пневматологии
и метафизике, исследующая глубины сатанинские.
Генерал жил генералом, хлебосольствовал, любил, чтобы соседи приезжали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визитов не платил, говорил хрипло, читал
книги и имел дочь, существо невиданное, странное, которую скорей можно было почесть каким-то фантастическим видением, чем женщиной.
Мы недавно читали, — да восплачут французы о участи своей и с ними человечество! — мы читали недавно, что народное собрание, толико же поступая самодержавно, как доселе их государь, насильственно взяли печатную
книгу и сочинителя оной отдали под суд за то, что дерзнул писать против народного собрания.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные
книги не глядел.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик
и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир
книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат
и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Татьяна взором умиленным // Вокруг себя на всё глядит, //
И всё ей кажется бесценным, // Всё душу томную живит // Полумучительной отрадой: //
И стол с померкшею лампадой, //
И груда
книг,
и под окном // Кровать, покрытая ковром, //
И вид в окно сквозь сумрак лунный, //
И этот бледный полусвет, //
И лорда Байрона портрет, //
И столбик с куклою чугунной // Под шляпой с пасмурным челом, // С руками, сжатыми крестом.
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной
книгой бродит, // Она в ней ищет
и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает
и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть // Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни был он, // Уж верно был не Грандисон.
Но та, сестры не замечая, // В постеле с
книгою лежит, // За листом лист перебирая, //
И ничего не говорит. // Хоть не являла
книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.