Неточные совпадения
Шпенглер
в своей недавно вышедшей интересной книжке «Рrеussеntum und Sоziаlismus» говорит, что Россия
есть совсем особый
мир, таинственный и непонятный для европейского человека, и открывает
в ней «апокалиптический бунт против личности».
Художество Толстого,
быть может, более совершенное, чем художество Достоевского, его романы — лучшие
в мире романы.
Когда Достоевский стал во весь свой рост и говорил свое творческое новое слово, он уже
был вне всех влияний и заимствований, он — единственное, небывалое
в мире творческое явление.
Человек не
есть для него явление природного
мира, не
есть одно из явлений
в ряду других, хотя бы и высшее.
Человек
в новой истории попробовал
было окончательно водвориться на поверхности земли, он замкнулся
в свой чисто человеческий
мир.
Но первые движения
в глубину должны
были быть движением во тьме, дневной свет душевного человеческого
мира и
мира материального, к которому он
был обращен, начал гаснуть, а новый свет сразу еще не возгорелся.
И этот
мир духовный должен
был вначале произвести впечатление спуска
в преисподнюю.
Ни у кого, кажется,
в истории
мира не
было такого отношения к человеку, как у Достоевского.
Когда мы говорим, что человек должен освободить себя от низших стихий, от власти страстей, должен перестать
быть рабом самого себя и окружающего
мира, то мы имеем
в виду вторую свободу.
Мир православный не так
был этим соблазнен, но и
в нем не
была еще вполне раскрыта истина о свободе.
Фауст
есть явление христианского периода истории, он невозможен
в мире античном.
Он не
был силой и мощью
в царстве этого
мира.
Человек
в своем своеволии и бунте,
в восстании своего «Эвклидова ума» мнит, что он мог бы сотворить лучший
мир,
в котором не
было бы такого зла, таких страданий, не
было бы слезинки невинного ребенка.
Тогда только может
быть постигнут источник зла
в мире и оправдан Бог
в существовании этого зла.
Тот
мир, который сотворил бы бунтующий «Эвклидов ум» Ивана Карамазова,
в отличие от Божьего
мира, полного зла и страдания,
был бы добрый и счастливый
мир.
Смысл же Божьего
мира может
быть постигнут, если перейти
в четвертое измерение.
Есть одно только вековечное возражение против Бога — существование зла
в мире.
Бог именно потому и
есть, что
есть зло и страдание
в мире, существование зла
есть доказательство бытия Божьего.
Мир принудительно добрый и благой,
мир гармонический
в силу неотвратимой необходимости
был бы безбожный
мир,
был бы рациональный механизм.
Свобода
есть трагическая судьба человека и
мира, судьба самого Бога, и она лежит
в самом центре бытия, как первоначальная его тайна.
Нельзя отождествлять великий католический
мир, необыкновенно богатый и многообразный, с соблазнами и уклонами папской теократической идеи:
в нем
были св. Франциск и великие святые и мистики,
была сложная религиозная мысль,
была подлинная христианская жизнь.
Мир может
быть принят и исторический прогресс с его неисчислимыми страданиями оправдан, если
есть божественный Смысл, скрытый от «Эвклидова ума», если
есть Искупитель, если жизнь
в этом
мире есть искупление и если окончательная мировая гармония достигается
в Царстве Божьем, а не
в царстве
мира сего.
Русское национальное самочувствие и самосознание всегда ведь
было таким,
в нем или исступленно отрицалось все русское и совершалось отречение от родины и родной почвы, или исступленно утверждалось все русское
в исключительности, и тогда уже все другие народы
мира оказывались принадлежащими к низшей расе.
В русском Востоке открывается огромный
мир, который может
быть противопоставлен всему
миру Запада, всем народам Европы.
«Всякий великий народ должен верить, если только хочет
быть долго жив, что
в нем-то, и только
в нем одном, заключается спасение
мира, что он живет на то, чтобы стоять во главе народов, приобщить их всех к себе воедино и вести их
в согласном хоре к окончательной цели, всем им предназначенной».
Мессианская идея внесена
в мир древнееврейским народом, избранным народом Божьим, среди которого должен
был явиться Мессия.
Божественная правда явилась
в мир униженной, растерзанной и распятой силами этого
мира, и этим утверждена
была свобода духа.
В ней остается ложное, юдаистически-римское притязание церкви
быть царством
в мире сем, остается роковая идея Бл. Августина, которая должна вести к царству Великого Инквизитора.
И вот
в катастрофах и потрясениях, почуяв зов духовной глубины, народы Западной Европы с большим пониманием и большей внутренней потребностью подойдут к тому русскому и мировому гению, который
был открывателем духовной глубины человека и который предвидел неизбежность катастроф
в мире.
Достоевский и
есть та величайшая ценность, которой оправдает русский народ свое бытие
в мире, то, на что может указать он на Страшном Суде народов.
— Прощайте, товарищи! — кричал он им сверху. — Вспоминайте меня и будущей же весной прибывайте сюда вновь да хорошенько погуляйте! Что, взяли, чертовы ляхи? Думаете, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся козак? Постойте же, придет время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымается из Русской земли свой царь, и не
будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!..
Черная, гладкая, блестящая головка, белое платье с складками, девственно охватывающее ее стройный стан и невысокую грудь, и этот румянец, и эти нежные, чуть-чуть от бессонной ночи косящие глянцовитые черные глаза, и на всем ее существе две главные черты: чистота девственности любви не только к нему, — он знал это, — но любви ко всем и ко всему, не только хорошему, что только
есть в мире, — к тому нищему, с которым она поцеловалась.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер
в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не
в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство //
В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может
быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет
в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы
был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, //
Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, //
Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.