Славянофилы неправы были еще потому, что именно в петровский период истории был расцвет русской культуры, было явление Пушкина и
великой русской литературы, пробудилась мысль и стали возможны сами славянофилы.
Великие русские писатели были одиноки в свое время, были против окружающего их общества, но они совсем не были индивидуалистами по принципу, они искали по-разному всенародного, коллективного, соборного искусства.
Третий
великий русский поэт, Тютчев, имел скорее консервативное миросозерцание, чем революционное. Но он все время чувствовал, что на мир надвигается страшная революция. В странном контрасте со своим консервативно-славянофильским миросозерцанием Тютчев остро чувствовал в мире хаотическую, иррациональную, темную, ночную стихию. Наброшенный на мир покров гармонии и порядка в аполлонических формах представлялся ему непрочным и тонким.
Дворянство давно уже перестало быть передовым сословием, каким оно было в первую половину XIX века, когда из недр его выходили не только
великие русские писатели, но и революционеры.
Неточные совпадения
Слишком огромными пространствами приходилось овладевать
русскому народу, слишком
велики были опасности с Востока, от татарских нашествий, от которых он охранял и Запад,
велики были опасности и со стороны самого Запада.
Ему нелегко давалось оформление, дар формы у
русских людей не
велик.
При этом
русский народ не только не мог выполнить своей
великой миссии, но самое его независимое существование подвергалось опасности.
Достоевский отлично понимал
русский характер интеллигента-революционера и назвал его «
великим скитальцем
русской земли», хотя он и не любил революционных идей.
Эта мысль могла казаться осуждением
русского народа, поскольку она обращена к прошлому, —
русский народ ничего
великого в истории не сотворил, не выполнил никакой высокой миссии.
Но она же может превратиться в
великую надежду, в веру в будущее
русского народа, когда она обращена к будущему, —
русский народ призван осуществить
великую миссию.
Именно в силу своей потенциальности, сохраненности в нем огромных, непочатых сил,
русский народ призван сказать свое оригинальное слово миру, исполнить
великую миссию.
Эта теория противоречит, конечно, тому факту, что
русский народ создал величайшее в мире государство, и означала разрыв с традициями не только Петра, но и
великих князей московских.
Анархизм столь же характерное порождение
русского духа, как и нигилизм, как и народничество. Это один из полюсов в душевной структуре
русского народа.
Русский народ — народ государственный, он покорно согласен быть материалом для создания
великого мирового государства, и он же склонен к бунту, к вольнице, к анархии.
Русская дионисическая стихия — анархична. Стенька Разин и Пугачев — характерно
русские фигуры и память о них сохранилась в народе.
Он соединял в себе черты Чернышевского, Нечаева, Ткачева, Желябова с чертами
великих князей московских, Петра
Великого и
русских государственных деятелей деспотического типа.
Пришла в голову Райскому другая царица скорби,
великая русская Марфа, скованная, истерзанная московскими орлами, но сохранившая в тюрьме свое величие и могущество скорби по погибшей славе Новгорода, покорная телом, но не духом, и умирающая все посадницей, все противницей Москвы и как будто распорядительницей судеб вольного города.
Неточные совпадения
Эх! эх! придет ли времечко, // Когда (приди, желанное!..) // Дадут понять крестьянину, // Что розь портрет портретику, // Что книга книге розь? // Когда мужик не Блюхера // И не милорда глупого — // Белинского и Гоголя // С базара понесет? // Ой люди, люди
русские! // Крестьяне православные! // Слыхали ли когда-нибудь // Вы эти имена? // То имена
великие, // Носили их, прославили // Заступники народные! // Вот вам бы их портретики // Повесить в ваших горенках, // Их книги прочитать…
— Каждый член общества призван делать свойственное ему дело, — сказал он. — И люди мысли исполняют свое дело, выражая общественное мнение. И единодушие и полное выражение общественного мнения есть заслуга прессы и вместе с тем радостное явление. Двадцать лет тому назад мы бы молчали, а теперь слышен голос
русского народа, который готов встать, как один человек, и готов жертвовать собой для угнетенных братьев; это
великий шаг и задаток силы.
Из числа многих в своем роде сметливых предположений было наконец одно — странно даже и сказать: что не есть ли Чичиков переодетый Наполеон, что англичанин издавна завидует, что, дескать, Россия так
велика и обширна, что даже несколько раз выходили и карикатуры, где
русский изображен разговаривающим с англичанином.
Чичиков начал как-то очень отдаленно, коснулся вообще всего
русского государства и отозвался с большою похвалою об его пространстве, сказал, что даже самая древняя римская монархия не была так
велика, и иностранцы справедливо удивляются…
Обнаруживала ли ими болеющая душа скорбную тайну своей болезни, что не успел образоваться и окрепнуть начинавший в нем строиться высокий внутренний человек; что, не испытанный измлада в борьбе с неудачами, не достигнул он до высокого состоянья возвышаться и крепнуть от преград и препятствий; что, растопившись, подобно разогретому металлу, богатый запас
великих ощущений не принял последней закалки, и теперь, без упругости, бессильна его воля; что слишком для него рано умер необыкновенный наставник и нет теперь никого во всем свете, кто бы был в силах воздвигнуть и поднять шатаемые вечными колебаньями силы и лишенную упругости немощную волю, — кто бы крикнул живым, пробуждающим голосом, — крикнул душе пробуждающее слово: вперед! — которого жаждет повсюду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов,
русский человек?