И самой интеллигенции нужно проповедовать, что основным разделением мира и человечества остается не временное разделение на царство «социалистическое» и царство «буржуазное», а вечное разделение на
царство правды и лжи, добра и зла, царство божеское и диавольское, Христово и антихристово.
В ленинском большевизме идея братства человечества и
царства правды на земле, которая пойдет в мир от русской революции, утверждается в исступленной ненависти и раздоре, в обречении на гибель большей части человечества, именуемой «буржуазией».
Неточные совпадения
Правда же социализма может быть осуществлена лишь в ином духе, в иной духовной атмосфере, не в материалистическом сознании, без классовой ненависти, без притязания на принудительное водворение
Царства Божьего на земле, путем революционного катаклизма, с сохранением внутренней духовной свободы.
Закономерность
правды и закономерность общества есть
царство справедливого закона для грешного мира, в котором невозможно благодатное
Царство Божье, невозможно блаженство без искупления, без прохождения через Голгофу.
Правда же стоит выше всех изменений в
царстве кесаря, в ней нет ничего двоящегося, колеблющегося и изменчивого, она самим Богом заложена в человеческом сердце, и раскрытие ее есть самая первая задача и самый верный путь к новой, свободной жизни.
Самые противоположные русские идеологии утверждали, что русский народ выше европейской цивилизации, что закон цивилизации для него не указ, что европейская цивилизация слишком «буржуазна» для русских, что русские призваны осуществить
царство Божие на земле,
царство высшей
правды и справедливости.
Утопическая мечта о социалистическом
царстве Божьем на земле противоположна тому здоровому пессимизму религиозного сознания, для которого торжество высшей и окончательной
правды всегда переносится в мир иной.
Сильна у нас была вера в то, что Россия навеки должна остаться естественным, органическим мужицким
царством, которое раскроет из себя высшую
правду.
Культурный же слой был у нас очень тонок, чувствовал себя потерянным в таинственной необъятности мужицкого
царства и из чувства самосохранения искал опоры в этом
царстве, идеализировал народную стихийность, пытался подслушать ее понимание
правды.
К. Леонтьев не только не верит в возможность
царства правды и справедливости на земле, но он и не хочет осуществления правды и справедливости, предполагая, что в таком царстве не будет красоты, которая всюду для него связана с величайшими неравенствами, несправедливостями, насилиями и жестокостями.
— За идею, за идею, — шумел он. — Идею должно отстаивать. Ну что ж делать: ну, будет солдат! Что ж делать? За идею права нельзя не стоять; нельзя себя беречь, когда идея права попирается. Отсюда выходит индифферентизм: самое вреднейшее общественное явление. Я этого не допускаю. Прежде идея, потом я, а не я выше моей идеи. Отсюда я должен лечь за мою идею, отсюда героизм, общественная возбужденность, горячее служение идеалам, отсюда торжество идеалов, торжество идей,
царство правды!
Богатые это — грабители, бедные это — ограбленные. От этого-то Христос любил бедных и удалялся от богатых. По его учению, быть ограбленным лучше, чем быть грабителем. И в
царстве правды, которое он проповедовал, богатые и бедные были бы одинаково невозможны.
В Московском царстве, сознавшим себя Третьим Римом, было смешение царства Христова,
царства правды, с идеей могущественного государства, управляющего неправдой.
Неточные совпадения
Покойно,
правда, было плавать в этом безмятежном
царстве тепла и безмолвия: оставленная на столе книга, чернильница, стакан не трогались; вы ложились без опасения умереть под тяжестью комода или полки книг; но сорок с лишком дней в море! Берег сделался господствующею нашею мыслью, и мы немало обрадовались, вышедши, 16-го февраля утром, из Южного тропика.
Больной, озлобленный, всеми забытый, доживал Козырь свой век и на закате дней вдруг почувствовал прилив"дурных страстей"и"неблагонадежных элементов". Стал проповедовать, что собственность есть мечтание, что только нищие да постники взойдут в
царство небесное, а богатые да бражники будут лизать раскаленные сковороды и кипеть в смоле. Причем, обращаясь к Фердыщенке (тогда было на этот счет просто: грабили, но
правду выслушивали благодушно), прибавлял:
Не смущало его нисколько, что этот старец все-таки стоит пред ним единицей: «Все равно, он свят, в его сердце тайна обновления для всех, та мощь, которая установит наконец
правду на земле, и будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети Божии и наступит настоящее
царство Христово».
Но если польское мессианское сознание и может быть поставлено выше русского мессианского сознания, я верю, что в самом народе русском есть более напряженная и чистая жажда
правды Христовой и
царства Христова на земле, чем в народе польском.
Ищите
Царства Божия и
правды Его, а остальное приложится вам. А мы ищем остальногои, очевидно, не находим его.