Неточные совпадения
Для всякого, дающего себе отчет
в словоупотреблении, должно
быть ясно, что не только у нас сейчас не происходит социальной революции, но социальной революции вообще никогда не произойдет
в пределах этого материального
мира.
Но упование на революционный социальный катаклизм, который мыслится как прыжок из царства необходимости
в царство свободы,
есть лишь смутное и бессознательное переживание эсхатологического предчувствия конца этого материального
мира.
Во Франции
есть замечательный писатель Леон Блуа, своеобразный католик, реакционер-революционер, не имеющий ничего общего с социализмом, и он восстал с небывалым радикализмом против самих первооснов буржуазности, против царящего
в мире буржуазного духа, против буржуазной мудрости.
Идеал окончательного устроения этого
мира и окончательного довольства и благополучия
в этом
мире, убивающий жажду
мира иного, и
есть буржуазный идеал, и
есть предел буржуазности, всеобъемлющее и справедливое распределение и распространение буржуазности по земле.
Буржуазность
есть антирелигиозное довольство этим
миром, желание утвердить
в нем вечное царство и прикрепить к этому царству дух человеческий, предпочтение
мира — Богу.
И сама идея Царства Божьего на земле,
в этом трехмерном, материальном
мире есть буржуазное искажение истинного религиозного упования.
Социализм и
есть идеал окончательной буржуазности, буржуазности справедливой и повсеместно распределенной, идеал вековечного закрепощения этого
мира в буржуазном благоденствии.
По всем своим формальным признакам большевизм претендует
быть религией, и нужно определить, какого рода эта религия, какой дух она несет с собой
в мир.
Антихристово царство
в этом
мире может
быть лишь результатом неудачи дела Христова
в мире — оно попробует соединить насилием тот
мир, который не соединится
в любви и свободе Христовой.
Закономерность правды и закономерность общества
есть царство справедливого закона для грешного
мира,
в котором невозможно благодатное Царство Божье, невозможно блаженство без искупления, без прохождения через Голгофу.
Раса эта, отвергнув всякое благородство и всякую честь как предрассудки старого
мира, приступила к огромному эксперименту создания нового «социалистического»
мира,
в котором не
будет уже ничего «буржуазного».
Много
было насилий
в старом «буржуазном»
мире, много надругательств над человеком.
Много
было корысти
в старом «буржуазном
мире», много безобразного эгоизма.
Старый «буржуазный»
мир все-таки еще сомневался
в величии и благостности своего неверия, он
был раздвоен, и
в светлые промежутки он осуждал свое безбожие.
Но
в старом «буржуазном»
мире,
в мире наших отцов и дедов,
было не одно дурное и злое —
в нем
были великие святыни и великие ценности. И вот эти святыни и ценности
мир «социалистический» отвергает и истребляет.
В старом «буржуазном»
мире была святость и гениальность, явленные
в ослепительных образах,
в том
мире были Пушкин и св. Серафим.
В мире «социалистическом» более не
будет святых и гениев — они отрицаются всеми основами этого нового
мира, они
будут насильственно утоплены
в серой безличной массе,
в бескачественном коллективе, их возненавидят, как всякое возвышение.
Много
было хороших, добрых предрассудков
в старом
мире, которые ныне отвергнуты.
«Буржуазный»
мир принужден
был все-таки считаться не только с материальным цензом (
в переоценке его
была его слабость и грех), но и с цензом духовным, с качественным началом
в человеческой личности, с образованием, с талантом, с культурным развитием.
В мире человеческого труда
есть своя иерархия, свои восходящие и нисходящие ступени.
Нигилизм не только перестал мыслить об ином божественном
мире, он перестал
быть с ним
в общении.
Когда русские люди очнутся от гипноза и духовно отрезвятся, они поймут, что всякая великая борьба
в мире есть духовная борьба, столкновение разных идей.
Россия
есть некая конкретная реальность
в мире, некое индивидуальное существо, имеющее свою судьбу, свой удел, свою задачу.
У русского народа могло бы
быть и должно
было бы
быть свое слово
в тот исторический час, когда разыгралась страшная борьба
мира славянского и
мира германского.
Она и является одним из германских влияний, мешающих русскому народу сознать, что
в мире происходит великая, всемирно-историческая борьба славянства и германства, двух враждебных сил истории, что славянская раса или выйдет из этой борьбы победительницей, отразит притязания германизма и выполнит свою миссию
в истории, или
будет унижена и оттеснена.
Мы верим, что сильная Россия даст большую свободу
миру и всем народам
мира, чем сильная Германия, что
в духе славянском
есть большая всемирность, чем
в насильническом германском духе.
Колонизация окраин, которая совершалась на протяжении всей русской истории, не
была злым недоразумением, это
был внутренне оправданный и необходимый процесс для осуществления русской идеи
в мире.
Если русский народ окончательно перестанет
быть христианским народом, то он потеряет свое значение
в мире.
Требование равенства
будет в ней скоро распространено не только на низшие ступени человеческого
мира, но и на низшие ступени
мира природного, на животных, растения и минералы, на атомы материи.
Весь западный
мир должен
быть поражен тем, что самое отсталое, самое реакционное русское царство, исконный оплот монархизма, вдруг с молниеносной быстротой превратилось
в самое крайнее демократическое царство, почти что
в социалистическое царство.
Но
в дни, когда Россия и весь
мир переживает небывалые катастрофы, когда все
в мире стало зыбким и колеблющимся, христиане не могут не желать, чтобы
был услышан голос Свободной Церкви Христовой.
И если
в старой связи церкви и государства нарушено
было заповеданное Христом отношение между «божьим» и «кесаревым», то это
было внутренним падением церковного народа, церковного человечества, его соблазном и порабощением «
миру сему».
Русский Поместный собор
есть лишь момент во вселенском церковном движении, которое должно начаться
в мире и соединить все силы христианства для борьбы с силами антихристианскими, которые нарастают
в мире.
Необходимо задуматься над странным русским противоречием: русский народ объявили самым религиозным, единственным религиозным народом
в мире, а церковь русская
была в унижении,
в немощи,
в параличе.
Черная, гладкая, блестящая головка, белое платье с складками, девственно охватывающее ее стройный стан и невысокую грудь, и этот румянец, и эти нежные, чуть-чуть от бессонной ночи косящие глянцовитые черные глаза, и на всем ее существе две главные черты: чистота девственности любви не только к нему, — он знал это, — но любви ко всем и ко всему, не только хорошему, что только
есть в мире, — к тому нищему, с которым она поцеловалась.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер
в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не
в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство //
В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может
быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет
в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы
был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, //
Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, //
Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.