Но страдание имеет смысл совсем не потому, что оно необходимо и справедливо, что оно есть высший закон жизни, а потому, что оно есть опыт свободы и
путь человека и что человек может обнаружить в этом пути свою духовную победу, может достигнуть освобождения и просветления, может выполнить завет любви и милосердия.
Она гораздо менее антропогична, чем христианская мистика Запада, в ней менее разработан сложный
путь человека, менее раскрывается человеческая борьба.
Неточные совпадения
Уже Кант в учении о категорическом императиве и чистой моральной воле стал на
путь отрицания душевного, отрицания живого конкретного
человека.
Это есть лишь
путь раздвоения, через который проходит
Человек, изживание судьбы, в которой он отчуждается от себя, чтобы потом опять вернуться к себе.
Но реальная спиритуализация
человека, общества, мира есть
путь обратный объективации духа.
Аскеза, как жизневраждебное и мировраждебное понимание христианства, как постоянное сознание греховности
человека и его бессилия, есть срыв и соблазн в духовном
пути, измена Духу, в ней есть что-то садическое и мазохическое.
Оно есть приобщение к
пути Христа, а не прием и метод
человека, не заслуга для спасения.
Но в нем не удерживался
человек, нет человеческого, это есть
путь богозвериности, минуя человеческое.
Мистики и пророки самые свободные
люди, они не согласны быть детерминированы в своих
путях коллективом, обществом, хотя бы религиозным обществом.
Мистики описывают бездну между
человеком и Богом, падшесть мира, диалогическую борьбу, трагизм духовного
пути.
Апофатическая теология мистична, а не агностична, и утверждает совсем иное, она утверждает духовный
путь к Божественной Тайне, Непознаваемому, невыразимому в положительных понятиях, утверждает возможность для
человека пережить божественное и приобщиться к Нему, соединиться с Ним.
Вопрос лишь в том, идет ли
человек на этом
пути к сверхсознанию или к подсознанию.
Но в мистике внехристианской одинаково и на одном и на другом
пути исчезает
человек, в космической первостихии или в отвлеченном духе, снимаются границы личности.
Пророк есть
человек, одержимый Духом Божьим, говорящий с Богом,
человек, свободный от власти мира, природы и общества, прозревающий
пути не необходимости только, но и самой свободы.
Везде, где бы ни было в жизни, среди ли черствых, шероховато-бедных и неопрятно-плеснеющих низменных рядов ее или среди однообразно-хладных и скучно-опрятных сословий высших, везде хоть раз встретится на
пути человеку явленье, не похожее на все то, что случалось ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в нем чувство, не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь.
Почему возможна трагедия познания, почему свет Логоса не всегда освещает познавательный
путь человека, как существа духовного, превышающего мир?
Неточные совпадения
Всех других
путей шире и роскошнее он, озаренный солнцем и освещенный всю ночь огнями, но мимо его в глухой темноте текли
люди.
Все огорченья и преграды, какие только воздвигаются
человеку на
пути его, все искушенья и соблазны, ему предстоящие, собирал он перед ними во всей наготе, не скрывая ничего.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же
человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что до автора, то он ни в каком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало
пути и дороги придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это не безделица.
По-моему, если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия, вследствие каких-нибудь комбинаций, никоим образом не могли бы стать известными
людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и так далее
человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на
пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже был бы обязан… устранить этих десять или сто
человек, чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству.
Читатель! Верно, нет сомненья, // Что не одобришь ты конёва рассужденья; // Но с самой древности, в наш даже век, // Не так ли дерзко
человек // О воле судит Провиденья, // В безумной слепоте своей, // Не ведая его ни цели, ни
путей?