Неточные совпадения
В верховьях Литянгоу есть китайская зверовая фанза. От нее тропа поворачивает налево в горы и идет
на Иман. Подъем
на перевал Хунтами
с южной стороны затруднителен; в истоках долина становится очень узкой и завалена
камнями и буреломным лесом.
Только что чайник повесили над огнем, как вдруг один
камень накалился и лопнул
с такой силой, что разбросал угли во все стороны, точно ружейный выстрел. Один уголь попал к Дерсу
на колени.
Немного выше устья последней,
на левом берегу Такемы, по словам Чан Лина, есть скалистая сопка, куда удэгейцы боятся ходить: там
с гор всегда сыплются
камни, там — обиталище злого духа Какзаму.
Дойдя до реки Кулумбе, я сел
на камень и стал вслушиваться в тихие, как шепот, звуки, которыми всегда наполняется тайга в часы сумерек. Безбрежный океан, сонная земля и глубокое темное небо
с миллионами неведомых светил одинаково казались величественными.
Об этих Дыроватых
камнях у туземцев есть такое сказание. Одни люди жили
на реке Нахтоху, а другие —
на реке Шооми. Последние взяли себе жен
с реки Нахтоху, но, согласно обычаю, сами им в обмен дочерей своих не дали. Нахтохуские удэгейцы отправились
на Шооми и, воспользовавшись отсутствием мужчин, силой забрали столько девушек, сколько им было нужно.
Немного дальше
камней Сангасу тропа оставляет морское побережье и идет вверх через перевал
на реке Квандагоу (приток Амагу). Эта река длиной около 30 км. Истоки ее находятся там же, где и истоки Найны. Квандагоу течет сначала тоже в глубоком ущелье, заваленном каменными глыбами, но потом долина ее расширяется. Верхняя половина течения имеет направление
с северо-запада, а затем река круто поворачивает к северо-востоку и течет вдоль берега моря, будучи отделена от него горным кряжем Чанготыкалани.
Он развел еще один огонь и спрятался за изгородь. Я взглянул
на Дерсу. Он был смущен, удивлен и даже испуган: черт
на скале, бросивший
камни, гроза со снегом и обвал в горах — все это перемешалось у него в голове и, казалось, имело связь друг
с другом.
Стрелки, узнав о том, что мы остаемся здесь надолго и даже, быть может, зазимуем, принялись таскать плавник, выброшенный волнением
на берег, и устраивать землянку. Это была остроумная мысль. Печи они сложили из плитнякового
камня, а трубу устроили по-корейски — из дуплистого дерева. Входы завесили полотнищами палаток, а
на крышу наложили мох
с дерном. Внутри землянки настлали ельницу и сухой травы. В общем, помещение получилось довольно удобное.
Следующие четыре дня (
с 9 по 12 декабря) мы употребили
на переход по реке Уленгоу. Река эта берет начало
с Сихотэ-Алиня и течет сначала к юго-востоку, потом к югу, километров 30 опять
на юго-восток и последние 5 км снова
на юг. В средней части Уленгоу разбивается
на множество мелких ручьев, теряющихся в лесу среди
камней и бурелома. Вследствие из года в год не прекращающихся пожаров лес
на горах совершенно уничтожен. Он сохранился только по обоим берегам реки и
на островах между протоками.
Действительно, шагах в 50 от речки мы увидели китайца. Он сидел
на земле, прислонившись к дереву, локоть правой руки его покоился
на камне, а голова склонилась
на левую сторону.
На правом плече сидела ворона. При нашем появлении она испуганно снялась
с покойника.
От горячих испарений, кроме источника, все заиндевело:
камни, кусты лозняка и лежащий
на земле валежник покрылись причудливыми узорами, блестевшими
на солнце, словно алмазы. К сожалению, из-за холода я не мог взять
с собой воды для химического анализа.
Когда взошло солнце, мы сняли палатки, уложили нарты, оделись потеплее и пошли вниз по реке Ляоленгоузе, имеющей вид порожистой горной речки
с руслом, заваленным колодником и
камнями. Километров в 15 от перевала Маака Ляоленгоуза соединяется
с другой речкой, которая течет
с северо-востока и которую удэгейцы называют Мыге. По ней можно выйти
на реку Тахобе, где живут солоны. По словам Сунцая, перевал там через Сихотэ-Алинь низкий, подъем и спуск длинные, пологие.
Подъем
на перевал Хунтами
с южной стороны затруднителен; в истоках долина становится очень узкой и завалена
камнями и буреломным лесом.
В Тахобе впадают следующие горные речки: справа — Коде
с притоками Хуаты, Боноксе и Буланя. Затем будут реки: Хулялиги, Бали, Онюхи, Анмали и Таха. Между ними есть высокая гора Ангухи
с приметным
камнем на вершине, которую солоны населяют чудесами своего воображения. Дальше идут: Онюхи, Анмаш, Дадаву и Та-а. Левыми притоками Тахобе будут: Каньчжу, Агдыхе 1-я и Агдыхе 2-я. Леса по долинам последних двух рек совершенно выгорели.
Старик и мальчик легли рядом на траве, подмостив под головы свои старые пиджаки. Над их головами шумела темная листва корявых, раскидистых дубов. Сквозь нее синело чистое голубое небо. Ручей, сбегавший
с камня на камень, журчал так однообразно и так вкрадчиво, точно завораживал кого-то своим усыпительным лепетом. Дедушка некоторое время ворочался, кряхтел и говорил что-то, но Сергею казалось, что голос его звучит из какой-то мягкой и сонной дали, а слова были непонятны, как в сказке.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою;
с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в
камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Гости, выпивши по рюмке водки темного оливкового цвета, какой бывает только
на сибирских прозрачных
камнях, из которых режут
на Руси печати, приступили со всех сторон
с вилками к столу и стали обнаруживать, как говорится, каждый свой характер и склонности, налегая кто
на икру, кто
на семгу, кто
на сыр.
Вдруг мелкие
камни с шумом покатились нам под ноги. Что это? Грушницкий споткнулся; ветка, за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы вниз
на спине, если б его секунданты не поддержали.
Мы тронулись в путь;
с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге
на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая
камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела
на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще
с вечера отдыхало
на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Вдали вилась пыль — Азамат скакал
на лихом Карагёзе;
на бегу Казбич выхватил из чехла ружье и выстрелил,
с минуту он остался неподвижен, пока не убедился, что дал промах; потом завизжал, ударил ружье о
камень, разбил его вдребезги, повалился
на землю и зарыдал, как ребенок…