Неточные совпадения
Старик замолк и, уставившись
глазами в одну точку, погрузился в воспоминания о временах, давно прошедших. Тогда я обратился к старшине
с просьбой рассказать мне о рыжей змее, которую связывают
с именем какой-то шаманки. Сначала
он отмалчивался, но потом разговорился и рассказал мне следующее.
Между тем
с Гусевым стало твориться что-то неладное. То
он впадал в апатию и подолгу молчал, то вдруг начинал бредить
с открытыми
глазами. Дважды Гусев уходил, казаки догоняли
его и силой приводили назад. Цынги я не боялся, потому что мы ели стебли подбела и черемуху, тифозных бактерий тоже не было в тайге, но от истощения люди могли обессилеть и свалиться
с ног. Я заметил, что привалы делались все чаще и чаще. Казаки не садились, а просто падали на землю и лежали подолгу, закрыв лицо руками.
Как при первом свидании на Хуту, так и теперь, когда я ближе присмотрелся к
ним, я не нашел
их однотипными. Одни из
них имели овальные лица без усов и бороды, небольшой нос, смуглую кожу и правильный разрез
глаз. У других было плоское скуластое лицо, обросшее черной бородой, широкий выгнутый нос и
глаза с монгольской складкой век. Первые были небольшого роста
с поразительно маленькими руками и ногами, вторые роста выше среднего, широкие в костях и
с хорошо развитыми конечностями.
Он постоянно прищуривал один
глаз — это была привычка, приобретенная
им с детства.
Я взглянул на Савушку, но на лице
его не прочесть ни беспокойства, ни тревоги. Наконец мы поравнялись
с мысом, и вдруг
глазам нашим представилось удивительное зрелище.
Лица Савушки не видно. Как мраморное изваяние,
он стоял на корме лодки, «вперив
глаза во тьму ночи», и, казалось, совсем не замечал того, что вокруг
него происходило. Фигура ороча
с веслом в руке, лодка
с людьми среди мрака напоминали мне картину Доре из мифологии греков, на которой был изображен Харон, перевозящий на лодке умерших через подземную реку Стикс.
Ночью небо заволокло тучами и пошел сильный дождь, а к утру ударил мороз. Вода, выпавшая на землю, тотчас замерзла. Плавник и камни на берегу моря, трава на лугах и сухая листва в лесу — все покрылось ледяною корою. Люди сбились в юрту и грелись у огня. Ветер был неровный, порывистый.
Он срывал корье
с крыши и завевал дым обратно в помещение. У меня и моих спутников разболелись
глаза.
В это время в лесу показались собаки.
Они бежали вразброд, связанные по две, по три и в одиночку. Настороженные уши, горящие
глаза и порывистое дыхание
их указывали на то, что
они гнались по следам козули. Собаки пронеслись мимо нас
с такой быстротой, что задержать
их нам не удалось.
Однажды
он поднялся задолго до рассвета. Сквозь сон я слышал, как
он собирался и заряжал ружье. Потом я снова заснул и проснулся тогда, когда уже было совсем светло. Открыв
глаза, я увидел Ноздрина.
Он был недоволен тем, что рано встал, ходил понапрасну, проголодался и разорвал обувь, которую теперь надо было починять. За утренним чаем
он рассказал, между прочим, что спугнул
с протоки филина, который, по
его словам, был в воде.
Первое, что мне бросилось в
глаза, — это собаки.
Они перепутались ремнями, сбились в кучу и боязливо озирались по сторонам. Некоторые из
них сорвались
с привязи и, поджав хвосты, бегали около бивака. Что случилось? Почему такой переполох?
Тигр в
его глазах стал еще более священным животным.
Он все может: под
его взглядом и ружья перестают стрелять.
Он знает это и потому спокойно смотрит на приближающихся двуногих врагов. Разве можно на такого зверя охотиться? Эти рассуждения казались удэхейцу столь резонными, что, не говоря больше ни слова,
он поднял свою винтовку, сдунул
с затвора снег и молча отправился по лыжнице назад в свою юрту, а мы сели на колодину и стали обсуждать, что делать дальше.
Удэхеец вбил два колышка в снег перед входом в свое жилище, затем обошел юрту и у каждого угла, повертываясь лицом к лесу, кричал «э-е» и бросал один уголек. Потом
он возвратился в жилище, убрал идола
с синими
глазами, заткнул за корье свой бубен и подбросил дров в огонь. Затем Маха сел на прежнее место, руками обтер свое лицо и стал закуривать трубку. Я понял, что камланье кончено, и начал греть чай.
Глава семьи был мужчина лет пятидесяти семи
с сильной проседью в волосах.
Он был широк в костях, имел нос
с горбинкой, подслеповатые
глаза, носил бороду и редкие усы. Родом
он был
с Амура. Отец
его, как я узнал впоследствии, был полукореец, полугольд, а мать орочка. Нашего нового знакомого звали Лайгур.
Его жена Чегрэ родилась около Торгона и тоже была метиской. В жилах ее, текла смешанная кровь. Она была тоже лет пятидесяти, ниже среднего роста,
с морщинистым лицом и маленькими пестро-серыми
глазами.
Глаза мои уже несколько успели привыкнуть к темноте. Сквозь снежную пыль я различал ствол большого кедра и рядом
с ним что-то темное. Подойдя поближе, я увидел маленькую юрту, наполовину занесенную снегом. Тихий плач и стоны исходили из нее. Я быстро откинул полог у дверей и вошел внутрь помещения.
Отчего по ночам, не надеясь на Захара и Анисью, она просиживала у его постели, не спуская
с него глаз, до ранней обедни, а потом, накинув салоп и написав крупными буквами на бумажке: «Илья», бежала в церковь, подавала бумажку в алтарь, помянуть за здравие, потом отходила в угол, бросалась на колени и долго лежала, припав головой к полу, потом поспешно шла на рынок и с боязнью возвращалась домой, взглядывала в дверь и шепотом спрашивала у Анисьи:
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но
он пристрастными
глазами // В то время на нее взирал. // Приехав,
он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; //
Глаза внимательной девицы // Устремлены на
них живей. // Татьяна видит
с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался
он. // На
их полях она встречает // Черты
его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
И что ж?
Глаза его читали, // Но мысли были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в душу глубоко. //
Он меж печатными строками // Читал духовными
глазами // Другие строки. В них-то
он // Был совершенно углублен. // То были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни
с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Однообразный и безумный, // Как вихорь жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро
с ней // Вертится около гостей, // Потом на стул ее сажает, // Заводит речь о том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь
с нею вальс
он продолжает; // Все в изумленье. Ленский сам // Не верит собственным
глазам.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору,
он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу,
с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее,
с узелком в руке, и, еще раз окинувши все
глазами, как бы
с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.