Неточные совпадения
«
В час дня, ваше превосходительство», — сказали ему эти любезные ослы, и, хотя сказали только потому, что смерть предотвращена, одно уже знание ее возможного
часа наполнило его ужасом. Вполне допустимо, что когда-нибудь его и убьют, но завтра этого
не будет — завтра этого
не будет, — и он может спать спокойно, как бессмертный. Дураки, они
не знали, какой великий закон они свернули с места, какую дыру открыли, когда сказали с этой своею идиотской любезностью: «
В час дня, ваше превосходительство».
И с внезапной острой тоскою
в сердце он понял, что
не будет ему ни сна, ни покоя, ни радости, пока
не пройдет этот проклятый, черный, выхваченный из циферблата
час. Только тень знания о том, о чем
не должно знать ни одно живое существо, стояла там
в углу, и ее было достаточно, чтобы затмить свет и нагнать на человека непроглядную тьму ужаса. Потревоженный однажды страх смерти расплывался по телу, внедрялся
в кости, тянул бледную голову из каждой поры тела.
Он ничего
не думал, он даже
не считал
часов, а просто стоял
в немом ужасе перед этим противоречием, разорвавшим его мозг на две части; и стал он ровно бледный, ни белее, ни краснее, и по виду казался спокойным.
После приговора осужденных
не посадили вместе, как предполагала Ковальчук, а оставили каждого
в своей одиночке; и все утро, до одиннадцати
часов, когда пришли родители, Сергей Головин шагал бешено по камере, щипал бородку, морщился жалко и что-то ворчал.
Почему-то,
в свою очередь, о ней думали, что она непременно и
в скором времени должна выйти замуж, и это обижало ее, — никакого мужа она
не хотела. И, вспоминая эти полушутливые разговоры свои с Мусей и то, что Муся теперь действительно обречена, она задыхалась от слез, от материнской жалости. И всякий раз, как били
часы, поднимала заплаканное лицо и прислушивалась, — как там,
в тех камерах, принимают этот тягучий, настойчивый зов смерти.
И тогда,
не дыша, на целые, казалось,
часы он замер
в неподвижности, гася всякую мысль, удерживая громкое дыхание, избегая всякого движения — ибо всякая мысль было безумие, всякое движение было безумие.
Всколыхнулось что-то. Будто проплыл
в отдалении чей-то тихий и скорбный образ и тихо погас,
не озарив предсмертной тьмы. Били заведенные
часы на колокольне. Застучал чем-то, шашкой,
не то ружьем, солдат
в коридоре и продолжительно, с переходами, зевнул.
— Нет, зачем же! — отвечал он холодно и спокойно закрыл невидимую доску. И с той же сосредоточенной внимательностью, с какою играл, будто отвечая на строгом экзамене, постарался дать отчет
в ужасе и безвыходности своего положения: осмотрев камеру, стараясь
не пропустить ничего, сосчитал
часы, что остаются до казни, нарисовал себе приблизительную и довольно точную картину самой казни и пожал плечами.
Бессознательным движением Вернер шагнул к столу и оперся на него правой рукою. Гордый и властный от природы, никогда еще
не принимал он такой гордой, свободной и властной позы,
не поворачивал шеи так,
не глядел так, — ибо никогда еще
не был свободен и властен, как здесь,
в тюрьме, на расстоянии нескольких
часов от казни и смерти.
Однако ж старики в первое время все-таки тянулись за так называемой избранной публикой, то есть обедали
не в час и не за табльдотом, а в шесть и a la carte, [по карточке, порционно] одевались в коротенькие клетчатые визитки, которые совершенно открывали их убогие оконечности, подсаживались к молодым бонапартистам и жаловались, что доктор не позволяет пить шампанское, выслушивали гривуазные анекдоты и сами пытались рассказать что-то неуклюжее, засматривались на бонапартисток и при этом слюнявили переда своих рубашек и проч.
Неточные совпадения
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало //
Не вижу я; да что нам
в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед //
В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж
час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
Она его
не подымает // И,
не сводя с него очей, // От жадных уст
не отымает // Бесчувственной руки своей… // О чем теперь ее мечтанье? // Проходит долгое молчанье, // И тихо наконец она: // «Довольно; встаньте. Я должна // Вам объясниться откровенно. // Онегин, помните ль тот
час, // Когда
в саду,
в аллее нас // Судьба свела, и так смиренно // Урок ваш выслушала я? // Сегодня очередь моя.
Враги! Давно ли друг от друга // Их жажда крови отвела? // Давно ль они
часы досуга, // Трапезу, мысли и дела // Делили дружно? Ныне злобно, // Врагам наследственным подобно, // Как
в страшном, непонятном сне, // Они друг другу
в тишине // Готовят гибель хладнокровно… //
Не засмеяться ль им, пока //
Не обагрилась их рука, //
Не разойтиться ль полюбовно?.. // Но дико светская вражда // Боится ложного стыда.
«Онегин, я тогда моложе, // Я лучше, кажется, была, // И я любила вас; и что же? // Что
в сердце вашем я нашла? // Какой ответ? одну суровость. //
Не правда ль? Вам была
не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас // Я
не виню:
в тот страшный
час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо мной. // Я благодарна всей душой…
Встает заря во мгле холодной; // На нивах шум работ умолк; // С своей волчихою голодной // Выходит на дорогу волк; // Его почуя, конь дорожный // Храпит — и путник осторожный // Несется
в гору во весь дух; // На утренней заре пастух //
Не гонит уж коров из хлева, // И
в час полуденный
в кружок // Их
не зовет его рожок; //
В избушке распевая, дева // Прядет, и, зимних друг ночей, // Трещит лучинка перед ней.