Неточные совпадения
Через запушенные инеем
и покрытые алмазными елками стекла окон проникали утренние лучи зимнего солнца
и наполняли холодным, но радостным светом две большие, высокие
и голые комнаты, составлявшие вместе с кухней жилище штабс-капитана Николая Ивановича Каблукова
и его денщика Кукушкина. Видимо, за ночь мороз окрепчал, потому что на подоконниках у углов рам образовались ледяные наросты,
и при дыхании поднимался пар в холодном воздухе, за ночь очистившемся от запаха табака.
— Это что? — показал
капитан на чайную чашку с пестрым рисунком, очевидно, собственность Кукушкина, которую он подал вместе с графином водки
и сардинами. — Рюмка? —
капитан повел глазами на землю.
Наступающий праздник требовал от него чего-нибудь праздничного,
и завтра, в сочельник,
капитан решил устроить у себя пирушку, по количеству напитков, очевидно, не предназначенную для женского пола.
Капитан составил реестрик вин
и закусок
и с некоторым чувством удовольствия передал его денщику, который вместо ожидаемого одобрения отвечал, как попугай, «так точно»
и «слушаю», но чем больше он «слушал», тем рассеяннее
и мрачнее становилось выражение его глаз;
капитан сказал бы, что в них просвечивает даже ирония, если бы не знал доподлинно, что Кукушкин глуп
и к иронии не способен.
Покупок было рублей на десять, но у
капитана имелась только двадцатипятирублевая бумажка, которую он
и передал денщику.
«Что за муха его укусила? — подумал
капитан. — Был малый как малый, а теперь прямо ошалелый какой-то. Третьего дня сгрубил. Хозяйка жалуется. Ну да черт с ним. Буду лучше думать о том, как хорошо
и весело пройдет завтра вечер».
Не поражала своим убожеством грязная, пустая комната; не замечалось
и того, что сам он стал нечистоплотен
и ленив: по неделям не меняет белья, ленится чистить ногти, а когда
и замечалось, то тут же опровергалось резонным соображением: «Ведь мне за барышнями не ухаживать!» Легче было
и дело делать спустя рукава; не так обидно казалось
и то, что он в пятьдесят лет штабс-капитан, тогда как иные товарищи его по выпуску уже полковники, а то
и генералы.
С пьяными слезами он жаловался товарищам, что его загубили, а когда товарищи покидали одичавшего, полубезумного от алкогольного яда человека, он ставил к притолоке денщика
и, с последними попытками сохранить свое достоинство, суровым голосом рассказывал ему, что он,
капитан, человек хороший, только не понятый.
По миновании запоя,
капитан, совестившийся вспомнить
и говорить о нем, не мог все же отделаться от ряда смутных, тяжелых воспоминаний.
Одним из них, наименее тяжелым, было воспоминание о том, что Кукушкин в чем-то помогал
и сочувствовал
капитану.
Был ли он крепче на ногах других денщиков
и долее в состоянии был впитывать в себя капитанские излияния (летевшие на него иногда со стаканом
и другою вещью, подвернувшейся Николаю Ивановичу под руку) или в чем-нибудь ином проявлял свое заботливое к нему отношение,
капитан в точности уяснить себе не мог, но чувствовал к Кукушкину благодарность.
Выпив еще рюмочку, Николай Иванович отправился пройтись по знакомым, передав ключ
и заботы о квартире хозяйке, жившей через сени. Вернулся
капитан поздно вечером, но Кукушкина еще не было. Прошла ночь, а за нею следующий день, — Кукушкина все не было.
Капитан всплеснул руками
и безмолвно устремил на денщика свои заплывшие глазки. Если
капитан в этот момент напоминал собою Наполеона, то Кукушкин был океаном, бестрепетно сносившим взгляд владыки мира. Осоловелые глаза денщика, с кротким спокойствием безвинно обиженного человека, были устремлены на Николая Ивановича.
Топнув ногою,
капитан вышел из кухни, а Кукушкин попытался снова приняться за сапог, но, не приняв в расчет силы инерции, последовал за движением щетки
и повалился на лавку.
Гнев
капитана достиг высшего напряжения
и, вылившись в бессвязных восклицаниях, вскоре утонул в нескольких рюмках водки
и сменился чувством жестокой обиды.
«Праздника —
и того не дадут как следует встретить», — сокрушался
капитан, пробегая взглядом по светлой картине несостоявшегося веселья,
и она как будто потускнела.
Как бы порвав сковывавшие их цепи, перед
капитаном понеслись образы, мрачные, тяжелые
и томительно-грустные.
Капитан сидел на берегу этой реки, уносившей в бездну его надежды
и мечты о человеческом счастье,
и все грустнее
и жальче становилось ему себя.
Никому он,
капитан, не нужен; ничья не просветлеет душа при виде его расплывшейся, пьяной
и грязной физиономии.
Грузно поднявшись со стула,
капитан взял лампу
и отправился в кухню.
Капитан первый раз видел, как спит Кукушкин,
и он показался ему другим человеком.
Впервые он заметил на этом молодом, безусом лице морщинки,
и это лицо с морщинками, с одной несколько приподнятой бровью, казалось
капитану незнакомым, но более близким, чем то, которое он видел ежедневно, потому что было лицом человека.
Но в сиплом голосе звучали новые, незнакомые ноты. Кукушкин зашевелился
и после нового крика, осторожно стукая каблуками, вошел в комнату. Потупив голову, он стал у порога
и замер.
И на этого жалкого человека
капитан мог сердиться!
Голос Кукушкина дрогнул,
и пальцы зашевелились быстрее.
Капитан молчал.
Капитан быстро вскочил
и, подойдя к Кукушкину, взял его за плечи.
— Дурак ты, дурак. Да разве же я
и вправду? Эх ты! —
Капитан дернул Кукушкина
и, повернувшись, подошел к окошку, точно в эту темную рождественскую ночь можно было хоть что-нибудь увидеть на улице. Но
капитан увидел
и, поднеся руку к лицу, смахнул что-то, что мешало видеть яснее.
Николай Иванович обернулся,
и Кукушкин, с размаха бросившись на колени, хотел обнять его ноги. С выражением растерянности, страдания
и умиления на оплывшем красном лице
капитан приподнял его, неловко поцеловал в стоявшие дыбом волосы
и, отрывая руку от его губ, шутливо
и сконфуженно отпихнул от себя.
О ужас! Толстопузый графин, десять лет служивший
капитану верой
и правдой, подхваченный ловкой рукой денщика, взлетел в воздух, показал свое пустое дно, некоторое время повертелся около руки
и, окончательно решившись, упал
и разлетелся на куски.
Капитан пыхнул папироской
и, глубже усевшись в разодранное кресло, блаженно закрыл глаза. Кукушкин сидел на кончике стула
и, полуоткрыв рот, ловил каждое движение
капитана.
В капитанском домике укладываются спать. Кукушкин стягивает с
капитана сапоги
и, увлекаемый усердием, тащит с кровати
и капитана.
Капитан упирается
и побеждает усердие денщика. Нежно прижимая к себе сапоги, конфузливо смотрящие на свет продырявленной подошвой, Кукушкин на цыпочках выходит.
Неточные совпадения
А уж Тряпичкину, точно, если кто попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца,
и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь,
капитан, ну-ка, попадись-ка ты мне теперь! Посмотрим, кто кого!
— потому что, случится, поедешь куда-нибудь — фельдъегеря
и адъютанты поскачут везде вперед: «Лошадей!»
И там на станциях никому не дадут, все дожидаются: все эти титулярные,
капитаны, городничие, а ты себе
и в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора, а там — стой, городничий! Хе, хе, хе! (Заливается
и помирает со смеху.)Вот что, канальство, заманчиво!
На дороге обчистил меня кругом пехотный
капитан, так что трактирщик хотел уже было посадить в тюрьму; как вдруг, по моей петербургской физиономии
и по костюму, весь город принял меня за генерал-губернатора.
4) Урус-Кугуш-Кильдибаев, Маныл Самылович, капитан-поручик из лейб-кампанцев. [Лейб-кампанцы — гвардейские офицеры или солдаты, участники дворцовых переворотов XVIII века.] Отличался безумной отвагой
и даже брал однажды приступом город Глупов. По доведении о сем до сведения, похвалы не получил
и в 1745 году уволен с распубликованием.
Мало того, начались убийства,
и на самом городском выгоне поднято было туловище неизвестного человека, в котором, по фалдочкам, хотя
и признали лейб-кампанца, но ни капитан-исправник, ни прочие члены временного отделения, как ни бились, не могли отыскать отделенной от туловища головы.