Неточные совпадения
Ну а
если немец не ощупывает своего живота и совершенно серьезно целится, чтобы убить, и понимает, зачем
это надо? И
если выходит
так, что дурак-то я с моим непониманием, да мало того, что дурак, а еще и трус? Что ж, очень возможно. Возможно, что и дурак. Возможно, что и трус. Вдруг не один я в Питере, а тысяча, сто тысяч ведут
такие же дневники и тоже радуются, что их не призовут и не убьют, и рассуждают точь-в-точь
так же, как и я?
Нет! Сколько ни доказывай наши конторские политики, а никогда не соглашусь я, что
эта война хороша. Какие глупости! Людей режут и душат, а они уверяют, что
это и надобно, что
это и хорошо — потом, дескать, возьмем мы Берлин и справедливость восторжествует. Какая справедливость? Для кого? А
если среди погибших бельгийцев был вот
такой же Илья Петрович, как и я (а почему ему и не быть?), то очень ему пригодится
эта справедливость!
Нечего греха таить: как я ни миролюбив, а все-таки приятно и самому поздравлять и принимать поздравления.
Если уж воевать,
так лучше бить, нежели самому быть биту. Но как разгорается война, как быстры ее огнедышащие шаги! Мне
это напоминает один пожар, который я видел в детстве, живя в большом селе: только что загорелся один дом, а через час все уже соломенные крыши полыхают, конца-краю нет огненному морю.
Сейчас, в столовой, посмотрел я на сухарик, который мамаша подносила ко рту, и подумал: а что будет с
этим сухариком,
если вдруг сказать: Павлуша убит! И мне
так ясно представилось, как валяется на полу половина
этого несчастного сухарика, даже место на полу увидел, где он лежит, и как потом подберет его Анисья и съест, ничего не зная.
Но
если принять в расчет, что Илья Петрович
такой же человек, как и те, и что всю свою жизнь он честно работал не только на себя, но и на других, и теперь продолжает содержать семью и маленьких детей, то и его желудок, смею
это утверждать, заслуживает серьезного внимания и попечения.
И сколько бы вы ни приглашали меня весело умирать — вприсядку я умирать не стану, а
если это и случится,
если вы
таки доведете меня до смерти или до желтого дома, то умру я с проклятием, с непримиримой ненавистью к убийцам.
А я помню, как я тогда писал одно
это слово. И что было бы,
если бы вместо
этой гладкой белой бумаги, на которой нет ничего, кроме слабых каракуль, начертанных чьей-то человеческой рукой, — было бы зеркало?
Такое зеркало, которое навеки отразило бы лицо человека, писавшего со всем его отчаянием и нестерпимой душевной мукой! А что здесь видно?
И вот, произнося
эти страшные слова, грешник стал на голову, весь заголившись, и с наслаждением кувыркнулся. Да, хорошо,
если бы все грешники были
такими!
— Не бойся, — сказал он, — ты, кажется, не располагаешь состареться никогда! Нет, это не то… в старости силы падают и перестают бороться с жизнью. Нет, твоя грусть, томление — если это только то, что я думаю, — скорее признак силы… Поиски живого, раздраженного ума порываются иногда за житейские грани, не находят, конечно, ответов, и является грусть… временное недовольство жизнью… Это грусть души, вопрошающей жизнь о ее тайне… Может быть, и с тобой то же…
Если это так — это не глупости.
― Нет! ― вскрикнула она, увидав его, и при первом звуке ее голоса слезы вступили ей в глаза, ― нет,
если это так будет продолжаться, то это случится еще гораздо, гораздо прежде!
«Да,
если это так, — думала Вера, — тогда не стоит работать над собой, чтобы к концу жизни стать лучше, чище, правдивее, добрее. Зачем? Для обихода на несколько десятков лет? Для этого надо запастись, как муравью зернами на зиму, обиходным уменьем жить, такою честностью, которой — синоним ловкость, такими зернами, чтоб хватило на жизнь, иногда очень короткую, чтоб было тепло, удобно… Какие же идеалы для муравьев? Нужны муравьиные добродетели… Но так ли это? Где доказательства?»
Неточные совпадения
Если бы кто-нибудь другой обратился к нему с
таким предложением, он мог бы сказать: «
Это вздор! пустяки!
«Нет,
этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что
такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по
этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что
если он уже действительно
так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что
это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала
это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…»
Так вот происшествия! Но только
если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь! Оставлять
так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь
если на
это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик,
если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не
это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.