Но вид у нее был величественный, покорявший сердца. Была она высока, крупна, дородна, имела двойной подбородок и правильные черты лица, ходила не торопясь, как царица на сцене, и сановитостью своею очень напоминала Екатерину Великую, императрицу. На это сходство не раз указывал покойный
полковник и сам глубоко и мистически верил в него, считал за честь для дома; но стоило всякому поближе взглянуть в добрые, голубые и слишком ясные ее глаза, чтобы сразу и наверное сказать: нет, — это не Екатерина Великая.
Неточные совпадения
Мать
и дочь — двое,
и в нужде. Такими они остались после «с душевным прискорбием» Якова Сергеевича Воробьева,
полковника в отставке
и под судом.
Умер
полковник внезапно, от порока сердца, а под судом состоял за растраченные полковые суммы, растратил же для радостей семьи: жену баловал
и дочь содержал в институте,
и тоже баловал.
Хотя дочь Таисию пришлось взять из института, но в остальном обиход не изменился
и роскоши как будто даже прибавилось: нужно чуду приписать, откуда в эту пору доставал
полковник деньги.
И все так же перемывала большой стакан своими немолодыми, но нежными ручками Елена Дмитриевна,
и все так же спокойно почивала ночи рядом с мужем, даже не подозревая, что ни одной ночи за это время
полковник не спал.
И когда
полковник одиноко, избегая шуму
и беспокойства, умирал в своем кабинетике, на турецком диване, под стеной, увешанной длинными чубуками, — она кушала грушу дюшес, даже не подозревая, что превращается в вдову.
Полковник умер,
и его закопали, имущество, ковры
и серебро продали кредиторы, а частью разворовала прислуга,
и осталась Елена Дмитриевна вдвоем с дочерью на крохотном пенсионе, который ей кто-то выхлопотал во внимание к благородству
полковника.
Если душа
полковника не умерла вместе с телом, а взирала на них с высоты, то страданиям ее не могло быть краю
и предела.
Он ее уважал, он ее боялся, он считал ее настоящей Екатериной Великой, как
и полковник, он втайне молился ее бездействию, отнюдь не считая его дармоедством, ее бесконечному пасьянсу, в котором ничего не понимал, ее французской речи.
Она знала, что в этом занятии Елена Дмитриевна черпала успокоение.
И пухлыми, дрожащими пальцами, которых когда-то так нежно
и почтительно касался
полковник, Елена Дмитриевна мыла стаканы
и чашки
и действительно успокаивалась.
Ей смутно грезилось, что с нею идет, почтительно касаясь, сам
полковник, или если не идет, то откуда-то сверху благословляет ее;
и в нежном полузабытьи, на прекраснейшем французском языке, она что-то болтала, тихо смеялась куда-то внутрь уходящим смехом
и рассказывала о Биаррице, где она уже была.
Улыбнувшись
и поблагодарив
полковника, Елена Дмитриевна с видом знатной дамы, привыкшей иметь свиту, спокойно
и просто обратилась к нему с французской фразой, но он не знал французского
и густо покраснел, извиняясь.
Страха перед смертью Елена Дмитриевна совершенно не испытывала, так как не понимала самого главного: что такое смерть? В ее представлении смерть имела только два образа: похорон, более или менее пышных, если военных, то с музыкой —
и могилки, которая может быть с цветами или без цветов. Был еще тот свет, о котором рассказывают много пустяков, но если чаще молиться
и верить, то
и на том свете будет хорошо.
И чего же ей бояться, если мужу,
полковнику, она никогда не изменяла?
А боль? А страх? А бешеное биение сердца? А неописуемый ужас живого тела, которому предстоит сию минуту быть раздробленным железными, тяжелыми катящимися колесами?
И это мгновение, когда она решилась упасть,
и руки отлипли от поручней,
и вместо их твердости
и защиты — пустота падения, наклон, невозвратность?
И этот последний вопль, беззвучный, как молитва, как зов о помощи во сне:
полковник! Яков Сергеич!
С той же улыбкой мудрости, спокойствием человека, сытно пообедавшего, глядела она на маленькие
и действительно смешные попытки Михаила Михайловича в чем-то подражать
полковнику: он
и халат себе такой же сделал, пользуясь указаниями Таисии,
и чубуки развесил над турецким диваном, хотя сам
и не выносил табачного дыма,
и что-то военное старался придать своему безнадежно мирному
и тихому лицу.
В глазах родных он не имел никакой привычной, определенной деятельности и положения в свете, тогда как его товарищи теперь, когда ему было тридцать два года, были уже — который
полковник и флигель-адъютант, который профессор, который директор банка и железных дорог или председатель присутствия, как Облонский; он же (он знал очень хорошо, каким он должен был казаться для других) был помещик, занимающийся разведением коров, стрелянием дупелей и постройками, то есть бездарный малый, из которого ничего не вышло, и делающий, по понятиям общества, то самое, что делают никуда негодившиеся люди.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что он,
полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе
и сейчас! Вот тебе ничего
и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь,
и давай пред зеркалом жеманиться:
и с той стороны,
и с этой стороны подойдет. Воображает, что он за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Они поворачивались, чтоб итти назад, как вдруг услыхали уже не громкий говор, а крик. Левин, остановившись, кричал,
и доктор тоже горячился. Толпа собиралась вокруг них. Княгиня с Кити поспешно удалились, а
полковник присоединился к толпе, чтоб узнать, в чём дело.
Полковник заговорил тоже про оперу
и про освещение.
Вронский был в эту зиму произведен в
полковники, вышел из полка
и жил один. Позавтракав, он тотчас же лег на диван,
и в пять минут воспоминания безобразных сцен, виденных им в последние дни, перепутались
и связались с представлением об Анне
и мужике-обкладчике, который играл важную роль на медвежьей охоте;
и Вронский заснул. Он проснулся в темноте, дрожа от страха,
и поспешно зажег свечу. ― «Что такое?
Потом, когда он достаточно поговорил
и замолчал,
полковник, молчавший до сих пор, начал говорить.