Неточные совпадения
Работа медленная, трудная
и отвратительная для того, кто привык единым…
не знаю, как это назвать, — единым дыханием схватывать все
и единым дыханием все выражать.
И недаром они
так уважают своих мыслителей, а эти несчастные мыслители, если они честны
и не мошенничают при постройке, как обыкновенные инженеры,
не напрасно попадают в сумасшедший дом. Я всего несколько дней на земле, а уж
не раз предо Мною мелькали его желтые стены
и приветливо раскрытая дверь.
Я мог бы сочинить тебе одну из тех смешных историек о рогатых
и волосатых чертях, которые
так любезны твоему скудному воображению, но ты имеешь их уже достаточно,
и Я
не хочу тебе лгать
так грубо
и так плоско.
Но притянуть Меня к суду, несмотря на Мое сознание, ты все-таки
не можешь,
так как американец жив,
и мы оба в одном почтительном поклоне приветствуем тебя...
Труппы определенной Я еще
не имею (
не хочешь ли
и ты вступить в нее?), но верю, что Судьба или Случай, которому Я отныне подчинен, как
и все ваше земное, оценит мои бескорыстные намерения
и пошлет навстречу достойных партнеров… старая Европа
так богата талантами!
Признаться, раньше Я подумывал о Востоке, где уже
не без успеха подвизались когда-то некоторые мои… соотечественники, но Восток слишком доверчив
и склонен к балету, как
и яду, его боги безобразны, он еще слишком воняет полосатым зверем, его тьма
и огни варварски грубы
и слишком ярки, чтобы
такому тонкому артисту, как Я, стоило идти в этот тесный
и вонючий балаган.
Ах, мой друг, Я ведь
так тщеславен, что
и этот Дневник начинаю
не без тайного намерения восхитить тебя… даже моим убожеством в качестве Искателя слов
и сравнений.
Есть еще вопросы? О самой пьесе Я сам толком
не знаю, ее сочинит тот же импресарио, что привлечет
и актеров, — Судьба, — а Моя скромная роль для начала: человека, который
так полюбил других людей, что хочет отдать им все — душу
и деньги. Ты
не забыл, конечно, что Я миллиардер? У Меня три миллиарда. Достаточно,
не правда ли, для одного эффектного представления? Теперь еще одна подробность, чтобы закончить эту страницу.
Они
и так ничего
не стоят, эти глупейшие зеркала, умеющие только отражать, но в темноте они теряют
и эту жалкую способность.
И какие они храбрые с своими тусклыми зеркальцами, — ничего
не видят
и говорят просто: здесь темно, надо зажечь свет! Потом сами тушат
и засыпают. Я с некоторым удивлением, правда холодноватым, рассматриваю этих храбрецов
и… восхищаюсь. Или для страха нужен слишком большой ум, как у Меня? Ведь это
не ты же
такой трус, Вандергуд, ты всегда слыл человеком закаленным
и бывалым!
Так эта падаль, которая
не чувствует, как ступают по его лицу, — наш Джордж! Мною снова овладел страх,
и вдруг Я услыхал стоны, дикие вопли, визг
и крики, все голоса, какими вопит храбрец, когда он раздавлен: раньше Я был как глухой
и ничего
не слышал. Загорелись вагоны, появился огонь
и дым, сильнее закричали раненые,
и,
не ожидая, пока жаркое поспеет, Я в беспамятстве бросился бежать в поле. Это была скачка!
— Пустое. Оставайтесь. Сейчас я дам вам вина
и кое-что поесть. Прислуга приходит ко мне только днем,
так что я сам буду вам прислуживать. Умойтесь
и освежитесь, за этой дверью ванна, пока я достану вино. Вообще,
не стесняйтесь.
Пока мы пили
и ели, — правда, с жадностью, — этот неприветливый господин читал свою книгу с
таким видом, словно никого
не было в комнате
и будто это
не Топпи чавкал, а собака возилась над костью.
— Оставьте, синьор Магнус! Прежде чем стать миллиардером, Я был свинопасом, а вы — прямой, честный
и благородный джентльмен, которому Я с уважением жму руку. Черт возьми, еще ни одно человеческое лицо
не будило во Мне…
такой симпатии, как ваше!
Нет, Я
не могу
так: «Я сказал», «он сказал» — эта проклятая последовательность убивает Мое вдохновение, Я становлюсь посредственным романистом из бульварной газетки
и лгу, как бездарность.
Мне
таки удалось поразить его: его большая белая рука слегка вздрогнула,
и в темных глазах мелькнуло уважение: «А ты, Вандергуд,
не так глуп, как я подумал вначале!» Он встал
и, пройдя раз по комнате, остановился передо Мною
и с насмешкой, резко спросил...
И так далее. Одним словом, этот господин самым грубейшим образом отвел меня в мою комнату
и чуть сам
не уложил в постель. Я
и не спорил: зачем? Надо сказать, что в эту минуту он Мне очень мало нравился. Мне было даже приятно, что он уходит, но вдруг у самой двери он обернулся
и, сделав шаг, резко протянул ко Мне обе свои белые большие руки.
И прошептал...
Я был очень добр
и мил, Мне очень хотелось поиграть, но Я вовсе
не был склонен к
такой тяжелой трагедии!
Я проснулся с болью в темени: вероятно, он
таки пытался Меня откупорить! Мой гнев был
так велик, что я
не улыбнулся,
не вздохнул лишний раз
и не пошевельнулся, — Я просто
и спокойно еще раз убил Вандергуда. Я стиснул спокойно зубы, сделал глаза прямыми, спокойными, вытянул мое тело во всю длину —
и спокойно застыл в сознании моего великого Я. Океан мог бы ринуться на Меня,
и Я
не шевельнул бы ресницей — довольно! Пойди вон, мой друг, Я хочу быть один.
И тело смолкло, обесцветилось, стало воздушным
и снова пустым. Легкими стопами Я покинул его,
и моему открытому взору предстало необыкновенное, то, что невыразимо на твоем языке, мой бедный друг! Насыть твое любопытство причудливым сном, который Я
так доверчиво рассказал тебе, —
и не расспрашивай дальше! Или тебе недостаточно «огромного, острого» штопора — но ведь это
так… художественно!
Наутро Я был здоров, свеж, красив
и жаждал игры, как только что загримированный актер. Конечно, Я
не забыл побриться — этот каналья Вандергуд обрастает щетиной
так же быстро, как его золотоносные свиньи. Я пожаловался на это Топпи, с которым мы, в ожидании еще
не выходившего Магнуса, гуляли по садику,
и Топпи, подумав, ответил, как философ...
По-видимому, Мой Вандергуд был довольно-таки равнодушен к природе, а Я еще
не вошел во вкус земных ландшафтов: пустое поле показалось мне — просто пустым полем. Я вежливо окинул глазами пустырь
и сказал...
Я вовсе
не обольститель
и не влюбчивый юнец, как твои любимые бесы, но Я еще далеко
не стар,
не дурен собою, имею независимое положение в свете
и — разве тебе
не нравится
такая комбинация...
Не знаю, что говорила Мария. Но — клянусь вечным спасением! — ее взор
и весь ее необыкновенный образ был воплощением
такого всеобъемлющего смысла, что всякое мудрое слово становилось бессмыслицей. Мудрость слов нужна только нищим духом, богатые же — безмолвны, заметь это, поэтик, мудрец
и вечный болтун на всех перекрестках! Довольно с тебя, что Я унизился до слова.
Я поискал глазами, где большая белая рука, чтобы дружески пожать ее, но рука была далеко
и приблизиться
не намеревалась. А все-таки Я поймал ее
и пожал ее,
и он должен был ответить пожатием!
— Костью? Ты глуп, Топпи: она вежлива
и не узнала тебя, просто приняла тебя за одного из своих знакомых святых. Но как жаль, старина, что мы выбрали для себя
такие унылые американские рожи: ведь, поискав хорошенько, мы могли бы вочеловечиться в красавцев!
Надо ли говорить, что у Меня уже есть племянник? У каждого американца в Европе есть племянник,
и Мой
не хуже других. Его также зовут Вандергудом, он служит в каком-то посольстве, очень приличен,
и его плешивое темя
так напомажено, что мой поцелуй мог бы стать целым завтраком, если бы я любил пахучее сало. Но надо кое-чем
и жертвовать,
и особенно обонянием. Мне поцелуй
не стоит ни цента, а молодому человеку он открыл широкий кредит на новые духи
и мыло.
Но порою Мне начинает казаться, что решительно
не стоило для этого предпринимать
такое далекое путешествие
и менять… старый пышный, красочный ад на его дряннейшую репродукцию.
Я снова почувствовал в своем зрачке всепроникающий взгляд Ее очей —
и буфетчик в баре
не открывает
так быстро коробку с консервами, как снова Я был вскрыт, разложен на тарелке
и предложен вниманию всей публики, наполнявшей улицу.
Я отклонил все сегодняшние приглашения
и вечер сижу дома: Я «занят религиозными размышлениями», —
так придумал сам Топпи, начавший, кажется, уважать Меня. Передо мною виски
и шампанское. Я неторопливо нализываюсь
и слушаю отдаленную музыку из обеденного зала, там сегодня какой-то знаменитый концерт. По-видимому, Мой Вандергуд был изрядным пьяницей
и каждый вечер тащит Меня в кабак, на что Я соглашаюсь.
Не все ли равно? К счастью, его хмель веселого свойства, а
не мрачного,
и мы проводим часы недурно.
Вчера я был у Магнуса. Он довольно-таки долго заставил Меня ждать в саду
и вышел с
таким видом холодного равнодушия, что Мне сразу захотелось уехать. В черной бороде я заметил несколько седых волос, которых
не видел раньше. Или Мария нездорова? Я обеспокоился. Здесь все
так непрочно, что, расставшись с человеком на час, можешь потом разыскивать его в вечности.
— Во всяком прошлом есть темные страницы, м-р Вандергуд,
и я сам
не настолько безупречен, чтобы принять исповедь
такого достойного джентльмена. Я плохой духовник, — добавил он с самой неприятной усмешкой, — я
не прощаю кающихся, а при этом условии где же сладость исповеди? Лучше расскажите мне что-нибудь еще о… вашем племяннике. Он молод?
—
Не гневайтесь на мое увлечение, м-р Вандергуд. Я
так люблю историю нашего великого города, что
не мог отказать себе в удовольствии… Разве то, что вы видите теперь, есть Рим? Рима нет, м-р Вандергуд. Когда-то это было Вечным городом, а теперь это лишь большой город,
и чем он больше, тем он дальше от вечности. Где тот великий Дух, который осенял его?
— Детство, да… — пробормотал он, все
так же печально моргая, — дети, да. Но ведь теперь вы
не дитя? Забудьте, вот
и все. Чудесный дар забвения, знаете?
— Но это все равно, м-р Вандергуд, вы сами ничего сделать
не можете… да, да! Надо знать людей, чтобы сделать их счастливыми, — ведь это ваша благородная задача? — а знает людей только Церковь. Она мать
и воспитательница в течение многих тысяч лет,
и ее опыт единственный
и, могу сказать, непогрешимый. Насколько я знаком с вашей жизнью, вы опытный скотовод, м-р Вандергуд?
И, конечно, вы знаете, что
такое опыт даже по отношению к
таким несложным существам, как…
— Святой престол нуждается в деньгах, м-р Вандергуд. Мир если
и не стал рационалистом, то сделался недоверчивее,
и с ним трудненько-таки ладить. — Он искренне вздохнул
и продолжал: — Вы
не социалист, м-р Вандергуд?.. Ах,
не стесняйтесь, мы все теперь социалисты, мы теперь на стороне голодных. Пусть кушают побольше: чем они будут сытее, тем смерть, понимаете?..
— О, я
не тороплю вас, добрейший м-р Вандергуд, это вы меня торопили. Я даже уверен, что вначале вы откажете мне, но когда вы маленьким опытом убедитесь, что нужно для счастья человека… Ведь я
и сам его люблю, м-р Вандергуд, правда,
не так страстно
и…
Я
не моралист, чтобы судить людей за их маленькие грешки: им
и так порядочно достанется на Страшном суде!
В сущности, он довольно дешевый мошенник, немного больше простого карманника,
и ничего нового
не сказал Мне; он
не только человекоподобен, но
и умоподобен,
и оттого
так яростен его презрительный смех над истинным рацио.
Она встретила Меня в саду,
и Мы сели у ограды, откуда
так хорошо видна Кампанья. Когда смотришь на Кампанью, тогда можно
и не болтать пустяков,
не правда ли? Нет, это она смотрела на Кампанью, а Я смотрел в Ее глаза, где Я видел
и Кампанью,
и небо,
и еще другое небо — вплоть до седьмого, где ты кончаешь счет всем твоим небесам, человече. Мы молчали — или говорили, если ты хочешь считать разговором
такие вопросы
и ответы...
Мария —
и автомобиль! Крылатый ангел, садящийся в метрополитен для быстроты! Ласточка, седлающая черепаху! Стрела на горбатой спине носильщика тяжестей! Ах, все сравнения лгут: зачем ласточка
и стрела, зачем самое быстрое движение для Марии, в которой заключены все пространства! Но это Я сейчас придумал про метро
и черепаху, а тогда спокойствие Мое было
так велико
и блаженно, что
не вмещало
и не знало иных образов, кроме образа вечности
и немеркнущего света.
Я сам был фантазером
и кое-что изобретал в молодости…
так, немного химии… одним неудачным взрывом мне опалило даже волосы,
и я очень радуюсь, что тогда
не встретился с вашими миллиардами.
Я сам был туго натянутой струною,
и уже
не касался Меня палец, а звук все еще дрожал
и гудел, замирая,
и замирал
так медленно, в
такой глубине, что
и до сих пор Я слышу его.
Брось метр
и весы
и слушай
так, как будто за твоей спиной
не тикают часы, а в твоей груди
не отвечает им счетчик.
Ах, Я еще
не знал тогда, что это вовсе
не игра
и что мусорный ящик
так страшен, когда сам становишься куклой,
и что из разбитых черепков течет кровь, — ты обманул Меня, мой теперешний товарищ!
Но ты удивлен, ты презрительно щуришь твои оловянные глаза
и спрашиваешь: что же это за Сатана, который
не знает
таких простых вещей?
По-видимому, всему виной граница, которая отделяет нас: как ты
не знаешь Моего
и не можешь произнести
такой пустой вещи, как Мое истинное Имя,
так и Я
не знал твоего, Моя земная тень,
и лишь теперь с восторгом разбираюсь в твоем огромном богатстве.
Нет, это
не та игра бессмертных, к которой Я стремился,
и это
так же мало напоминает веселье, как корчи эпилептика хороший негритянский танец!
— Прошу вас
так со мной
не говорить, м-р Вандергуд. Я честный гражданин Соединенных Штатов
и ваших намеков
не понимаю.
Он еще помнит, он неспроста
так побледнел, — но уже стремится забыть,
и скоро забудет! Ему
не по силам эта двойная тяжесть: земли
и неба,
и он весь отдается земле! Пройдет еще время,
и если Я заговорю с ним о Сатане, он отвезет Меня в сумасшедший дом… или напишет донос кардиналу X.
Но если, человече, ты увидишь в некий день Мою голову раздробленной, то внимательно вглядись в осколки: там в красных знаках будет начертано гордое имя Сатаны! Согни шею
и поклонись Ему низко, — но черепков до мусорного ящика
не провожай:
не надо
так почтительно сгибаться перед сброшенными цепями!